«Как твердь небесная над ним»

 

 

Мастерская Клецеля находится в месте символическом. Историческое здание, о котором слышали немногие, но видели и вовсе избранные. На расстоянии вытянутой руки от площади Давидка, оно скрыто от стороннего взгляда и – вдруг появляется перед глазами во всем великолепии своей негламурной аутентичности, почти заброшенности, истинности вытертых тысячами подошв ступеней и плит.

Восточный человек, глава семьи, приютившейся в одной из выгородок, за неизменным своим стаканчиком кофе «боц» (три ложки с горкой молотого, залитые кипятком, сахар, когда взвесь начнет оседать), с «Ноблесом» в прокуренных пальцах спросит: «Ты к Биньямину?» – и укажет нужную дверь

Там им гордятся.

Мастерская Клецеля находится в бывшей гостинице Каминца, первом фешенебельном отеле шагнувшего за свои стены Иерусалима. Когда-то здесь не получил комнату Теодор Герцль: свита кайзера расхватала номера. Отсюда съехал переборчивый Бунин и отправился к Амдурскому, поближе к святыням. Здесь, говорят, жил молодой Маршак, тогда еще сионист, писавший: 

Во все века, в любой одежде

 Родной, святой Иерусалим 

Пребудет тот же, что и прежде, – 

Как твердь небесная над ним!


Вениамин Михайлович хорошо чувствует жизненную энергию, пропитавшую стены, и умеет макать в нее свою кисть. Про мастерскую, в которой работает больше четверти века, он говорит:

– Тут мне всё – и поликлиника, и синагога.

А зная его упорство и плодовитость, можно уверенно сказать, что здесь написаны сотни, тысячи картин, разлетевшихся по всему миру, образовав тайное братство «Тех, в чьих домах висит Клецель».

…Родился он в Первомайске, бывшем Ольвиполе.

Семейное предание хранит легенду о прадеде Генрихе, сыне богатого мельника из-под Дрездена. Увидев приехавшую навестить родственников семнадцатилетнюю Фриму, он бросил все: дом, семью, религию отцов. Выучился на портного и прожил правоверным евреем со своей Фримой, оставив правнукам и пра-пра- невыцветающую синеву глаз и точный, прямой, словно одним движением умелого карандаша нарисованный нос.

К десяти годам Веня оказался в Мирзачуле, в Голодной степи, большая война смешала судьбы. Голодная та степь немало людей спасла от голодной смерти. Через год они перебрались в Ташкент. Поселились на Шейхантауре, недалеко от средневековых мавзолеев и эвакуированной московской киностудии. Веня помнит, как Роу снимал там своего «Кощея Бессмертного».

В Ташкенте есть дворец великого князя, образцовый особняк, соединивший в себе петербургские воспоминания сиятельного изгнанника, особую туркестанскую кладку кирпича цвета хорошего хозяйственного мыла, русский стиль и азиатскую толщину стен. С 20-х и до землетрясения он был Дворцом пионеров.

– Мы учились у Волкова во Дворце пионеров. К Волкову приехал Эйзенштейн, они дружили. Из Алма-Аты приехал, снимал там «Ивана Грозного». И Александр Николаевич привёл его к нам. Мы приготовились, работы наши выставили. Эйзенштейн и сам художник был хороший. Он посмотрел, отметил мою работу. «Кто делал этого льва?» – спрашивает. Похвалил, руку пожал.

…Александр Волков, Народный Узбекистана, был большим художником, но совсем не реалистом в советском понимании этого термина и уж точно не социалистическим реалистом. Клецель часто вспоминает, как после смерти Александра Николаевича его сын достал из-за шкафа смутно сияющую багряным «Гранатовую чайхану» и показал ученикам мастера. Благодатная сень ташкентских чинар не только оберегла великий дар Волкова, но и позволила воспитать учеников, умеющих писать не объект, а душу и страсть.

Ташкентские базары, переулки, щедрость вкуса и красок остались с Клецелем навсегда. Уехали с ним в Самару, куда он в 67-м последовал за женой, оперной певицей Славой Бондаренко, а потом вместе с ними, в 90-м, – в Иерусалим.

Вениамин Михайлович, Веня – всеобщий друг, любящий всех, про всех говорит хорошее. Но мягкость эта ошибочна. За ней скрывается железный творческий мускул, который подчиняет своей воле окружающее пространство и вступивших в него людей. Пусть седины и палка, на которую он опирается, не введут вас в заблуждение. Благостность патриарха – всего лишь маска, которой прикрывается ярость молодого художника. Какое там почивание на лаврах, он нешуточно рубится, меняет манеру, экспериментирует с красками, техникой. Пятилетней давности работы отличаются от прошлогодних. А сегодня он пишет уже иначе. Сокрушается, что школа и стереотипы не позволяют ему совсем отринуть фигуративную живопись. Этот поиск прежде всего – поиск себя. Поэтому у Клецеля так много мужских портретов, каждый из которых – в какой-то мере автопортрет. И неважно, чем занят изображенный: играет на контрабасе или на дудке, гладит ли кошку, танцует, торгует рыбой, молится, просто грустит, все они – смальты в большой мозаике по имени «Клецель».

Для отдыха рисует. Кипы листов лежат в мастерской и дома. Щедро машет: «Выбирай». Этими рисунками поэты и прозаики украшают свои книги. Рисунки, как волшебный эликсир, добавляют значительности любым текстам. И я не избежал.  

…И хотя в Иерусалим Клецель приехал зрелым мастером, здесь его дар расцвел неимоверно, словно ждал встречи с этим городом. Я не могу назвать другого художника, который так бы упоенно писал Иерусалим, причем не конкретные места, а дух, душу. В лучшем случае в имени картины фигурирует название района – Меа Шеарим, Нахлаот, Мусрара, Геула, Ромема. Ты не узнáешь на его картинах дома и улицы, узнаёшь город, узнаёшь торговцев с Маханэ-Йеуда, стариков за молитвой или за стаканчиком водки. Иной раз – на ослике.

Том самом ишачке, который с Шейхантаура доехал до Нахлаот.

Напечатано в "Иерусалимском журнале"



Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.