mknizhnik (mknizhnik) wrote,
mknizhnik
mknizhnik

Categories:

Удар от классика

Закончил читать хорошую книжку. Живо, умно написанна, Много интересных деталей, объясняющих, уточняющих поступки и  побуждения трифоновских героев. Дай, думаю, напишу про такую книжку. А тут номер "ДН", где Лев Анненский хорошо, так подробно про книгу рассказывает и умно рассуждает. Короче, читайте лучше Анненского. МК





Страшная школа жизни
Лев АННИНСКИЙ




                                                                                   «В повести "Дом на набережной" слово "страх" упоминается 17 раз…                                                                                           Прилагательное "страшное"… 14 раз, и лишь один раз — ключевое                                                                                               слово "террор".
                                                                                     Семен Экштут. «Юрий Трифонов»

Юрий Трифонов не мог пожаловаться на недостаток внимания критиков и литературоведов — все 35 лет его активной писательской работы он был на виду. Не мог бы пожаловаться и в следующие 35 лет, прошедшие после его смерти, если бы знал: написанное им остается в центре обостренного внимания. О нем высказались: Рой Медведев и Каролина де Магд-Соэп, Вадим Кожинов и Юрий Оклянский, Александр Шитов и Наталья Иванова, Ольга Мирошниченко и… Упоминаю только тех, на кого в своей книге о Юрии Трифонове, изданной в малой серии «ЖЗЛ», ссылается Семен Экштут.
Ссылается. Но не повторяет. Никого. Экштут — аналитик совершенно другого, нового профиля. Или, как сказала бы Ахматова, иного русла.
Во-первых, в трифоновском поле Экштут моложе всех своих предшественников. На одно или даже на два поколения моложе. И видит все иначе, чем они. Во-вторых, он не литературовед, а историк. Точнее, он историк-социолог, страновед, архивист. И опять-таки читает текст иначе, чем читают критики. В-третьих, в его книге нащупан новый подход не только к трифоновскому наследию, но к той эпохе, которая осталась у нас за плечами.
Родился — через год после того, как тело Сталина положили в Мавзолей. Пошел в школу — когда тело вынесли из Мавзолея. Вроде бы не застал ни дня сталинской эпохи. Но эпоха встала и нависла над памятью первого послесталинского поколения — то ли слепящими вспыхами, то ли провалами во тьму.
Между тем, жизнь шла своим ходом. Учась на пятом курсе философского факультета МГУ (и уже привыкая к мысли, что цитаты из раннего Маркса надо усекать, чтобы не торчали поперек общеобязательной советской идеологии), Экштут прочел в «Новом мире» трифоновскую «Другую жизнь» и обнаружил там мотивы, ничего общего не имеющие с ортодоксальным марксизмом. И как это Трифонову удалось? Сближение наблюдателя с объектом продолжалось. Через год Экштут закончил аспирантуру, защитил диссертацию и стал искать работу. Присмотрев место в одном из провинциальных университетов, попробовал устроиться, но скоро уяснил таксу: прежде, чем заняться своей проблематикой, придется три года «отпахать» на заведующего кафедрой. Ситуацию эту Экштут вспоминал, читая в «Дружбе народов» трифоновский «Дом на набережной» (и уже примеряясь к роли литературного критика?).
Войдя в эту роль, он в своей книге о Трифонове естественно и без всякой натуги вписал своего героя в макролитературный контекст, расставив в нужных местах ссылки на Гоголя, Толстого, Чехова, а заодно и выдержки из Иннокентия Анненского, который был любимым поэтом Трифонова. Современный контекст Экштут прописал, цитируя таких корифеев, как Натан Эйдельман и Арон Гуревич, не говоря уже о Николае Федорове. И этот высокоученый план — встык проницательнейшему знанию фактуры, нет, не умственной, а самой что ни на есть повседневной. Например: сколько в хрущевские времена получали сдачи с «трояка», когда брали «на троих» поллитровку, и что можно было на эту сдачу получить из закуски (плавленый сырок, господа, плавленый сырок!). И рядом с этой «сырковой массой» — ссылки на мало кому ведомые справочники городской полиции царских времен, на «списки штаб-офицеров по старшинству» и на прочие редкостные источники, ведомые только сугубо «допущенным» профессионалам. Замечательный стык «верха» и «низа»! Взвешивая исторические реалии, Экштут не без провокационного юмора замечает, что приходно-расходная книга кухарки времен Великой Французской революции представляет не меньшую ценность для постижения того времени, чем неизвестный автограф Наполеона.
Так что важнее для Экштута? И то, и другое! Цвет тесемок на папках, в которые складывал Трифонов первые рукописи. И то, каким пером он писал первую повесть: «уточкой», «звездочкой» или «подковкой»… Писал — на конторской бумаге, которую нещадно рвали те перья! А других в военное время было не достать.
Эта фактурная скрупулезность важна не только сама по себе, она у Экштута прочно сопряжена с официальными параметрами эпохи, и биография его героя буквально распялена на этих остриях. Кто родители… не спешите, товарищи читатели, притормозите: этот анкетный вопрос пахнет не только кровью родства, а кровью пыток и казней.
Конкретно. Отец писателя — видный деятель революционного времени, организатор Красной армии — должен отвечать за ту эпоху, которая досталась в наследство его сыну? Это ведь Юрию Трифонову тоже поставили в счет активисты либеральной поры: слезная горечь народных печальников была-де ему недоступна… Экштут такие филиппики не цитирует, а я рискну:
«Он (Трифонов. — Л.А.) принадлежал — сословно, по рождению — не к жертвам, невинным жертвам "революционных бурь", и даже не к "попутчикам", а к революционной номенклатуре, которая сначала делала эту чертову революцию, а потом скакала на ней, восхищаясь и кое-что оспаривая по мелочам, но все-таки больше восхищаясь: когда на коне, когда под конем, но все же галопом, не слезая с этой буденновской конницы…»
Ну, и как должен был Юрий Трифонов оправдаться за своего отца, Валентина Андреевича Трифонова, командира революционных дружинников и ссыльнопоселенца, сотрудничавшего с самим Сталиным?
Сталинская госбезопасность сама и решила этот вопрос, расстреляв Трифонова-старшего в 1938 году. Уравновесила красное и черное… Так что Трифонов-младший имел право не отвечать за большевистские дела отца — эпоха отцу сама ответила. Сыну осталась только некая «закавыка», или, как сам он позднее определил, некая «волынка» — при заполнении анкет, а точнее — при заполнении вакуума при поисках смысла той страшной эпохи.
Но, отвлекаясь на секунду от этой «волынки», скажу теперь о том несогласии с Экштутом, которое несколько разводит меня с ним в понимании фундаментальных законов Истории.
Вослед Трифонову (то есть проникаясь его мироощущением) Экштут полагает, что жуть нашей тоталитарной эпохи происходит от взятого на вооружение «неусеченного» марксизма, и что в базисе мировых войн, перекосивших и расколовших человечество в ХХ веке, лежит алчность правящих классов и озверелость правительств, не успевших поделить колонии. Я и сам вырос в этом убеждении: я верил, что человечество избавится от ужасов, если примет единственно верное учение.
Но — по ходу долгих сомнений — попробовал поменять местами причины и следствия: а что, если в базисе истории лежит неотменяемая агрессивная человеческая природа, с которой пытается справиться человеческое же скудомыслие? Что тут поделает единственно верное учение? Если взять последние два века: едва народы Европы интуицией почувствовали приближение смертельной схватки, так воинственный дух принялся «бродить по Европе» — начиная с немцев, стиснутых со всех боков британцами, французами, славянами… Коммунизм как псевдоним воинственности и все виды социализма как способы мобилизоваться: социализм национальный, интернациональный и т.д. В базисе этих тотальных мобилизаций — изначально агрессивная природа человека, которую с трудом сдерживают (или которой служат) те или иные убеждения, а она, природа, берет свое то в локальном, то в мировом масштабе… Это — контекст для любой биографии любого времени, а уж нашего… Вслед за Трифоновым я приберегаю слово «террор»…
Проблема — чисто философская, и я, отметив ее спорность и неразрешимость, — возвращаюсь теперь к биографии Юрия Трифонова, как осмысляет ее Семен Экштут, и в частности, к той «волынке», которая портила Трифонову жизнь.
Дело в следующем. На первом взлете славы автора «Студентов» вокруг зашевелились завистники. Выяснили, что Трифонов, вступая в комсомол, скрыл, что его отец — «враг народа»: на вопрос об отце рабочий авиазавода ответил ук­лончиво: «отец умер в 1941 году».
Скрыл? Или просто не ответил на вопрос, который ему не задали? И воспроизвел официальную версию: «В справке, выданной НКВД, говорилось, что В. А. Трифонов скончался в 1941 году. В те годы (напоминает Экштут) существовало негласное официальное указание: родственникам лиц, расстрелянных в 1937—1938 го­дах, при выдаче справок сообщать вымышленные даты смерти их родных и скрывать факт расстрела.
А само это «негласное указание» — недосмотр? Оно что, от недомыслия властных органов? От лености органов исполнительных? Да, того и другого хватало: и недомыслия, и лености. Но для функционирования тоталитарной системы и не нужно было: неосуществимо, непрактично, излишне — повальное анкетирование всех, кто шел потоком: кого допускали к ведению дел, того просвечивали насквозь, а всех прочих (в том числе рабочих авиазавода) пропускали по сокращенной анкете.
Так надо ж было чувствовать, где сталь тотальной системы, а где щель нормального существования. Система знала, где из экономии можно и остановиться. Чувствовать это мог (и должен был) человек с умом и талантом.
(Вот так же и Юрий Гагарин, переживший немецкую оккупацию в восьмилетнем возрасте, десять лет спустя, с аттестатом зрелости в кармане не в институт подался, а в «ремеслуху» — чтобы не писать в анкете, что его сестра была немцами угнана на работы.)
И это — на всех уровнях тогдашнего существования. У тебя роман с артисткой Большого театра, а по Москве ползут слухи, что в Большой театр поступил список артисток, которых возили к Берии для эротических услад. Ну, что делать? Порвать с любимой? Восстать против всесильного сластолюба? Или игнорировать эту особистскую жуть и с любимой женщиной жить так, словно ничего не знаешь!
Вот и надо чувствовать, где эта стальная махина оставляет щели, в которые человек, с головы до ног мобилизованный, все-таки должен ухитряться дышать!
И даже быть счастливым? Мне, как и всем в моем поколении, верилось в счастье, и обязательно — во всемирное. По ходу жизни подумалось другое: никакого окончательного счастья не будет ни у отдельной песчинки, ни у тотального монолита (коммунизм там, демократия или еще что), а будет бесконечная борьба человеческого сознания и человеческой природы. Так что готовиться надо ко всему.
Знал ли это Трифонов? Чувствовал смутно? А знал он другое: что в эпоху тотальности надо соображать, с кем ты и против кого. Два варианта, и лишь потом — щели…
Русская мысль по традиции принимала именно два варианта. Или ты герой, или тварь дрожащая (У нас героем становится любой…). Интеллигентский вариант: или ты критически мыслящая личность, или мещанин (обыватель, филистер, — добавляет Экштут). А для героев — выбор: или Фемида, или Немезида. Или ты вместе с воюющим народом знаешь, где правда, или вместе с ним караешь отступников.
Эту «дихотомию» Трифонов впитал «с молоком матери» (мать, из семьи революционеров, строивших эту «чертову власть», — попала под тот же каток репрессий).
Я принял эту тотальную двузначность истины — вместе с моим поколением «шестидесятников», — в которое попал и Трифонов (по возрасту он был старше, просился в военное училище — с оборонного завода в 1942 году не отпустили, а если бы отпустили — вернулся бы с фронта?). Судьба удержала в поколении спасенышей войны, и на всю жизнь обрекла вместе с «шестидесятниками» осмыслять эпоху, искать в ней выходы к «простому человеческому достоинству» и не соглашаться ни на роль палачей, ни на долю жертв — те и другие пополнялись людьми одного психологического типа. Искал же Трифонов между этими стиснутыми краями… что? Человеческий потенциал. Стиснутую природу. Спасенную от жути суть.
Настоящую суть — уже не между мобилизацией и гибелью, а… «между оттепелью и застоем». Сокрытую в «щелях» при очередной смене сменяющихся лозунгов и исторических событий.
«Одно историческое событие сменяется другим, а частная жизнь людей идет своим чередом».
«Прошлое связано с настоящим неопределенной цепью событий, вытекающих одно из другого».
Силою интуиции и таланта Трифонов почувствовал в этой черно-красно-белой свистопляске ее глубинную, изначальную, природную основу.
В ту пору, когда он это почувствовал, интеллигенты еще разрывались душой между полюсами веры: или советское, или антисоветское, или Сталин, или…
Это у Трифонова и почувствовал его проницательный биограф, из следующего, послесталинского поколения. Почувствовал и то, чего стоило Трифонову такое интуитивное прозрение.
«После того как из жизни людей исчез страх, на­до было как-то вписать недавнее прошлое — революцию, Гражданскую войну, репрессии — в свою картину мира и свою систему ценностей. Вписать, осмыслить — и не сойти с ума…»
Не сойти с ума! Это формулировка Экштута. Трифонов в своих формулировках все время возвращается к главному фатальному понятию — нет, не «террор», а — «страх».
Не тот «страх», который превращает человека в труса, а тот, который издавна уточняется в понятии «страх Божий». То есть страх выпасть из той неизбежности, в которую человек вписан тотальной волей эпохи, неизбывной волей судьбы, народа, страны.
«Трифонов был первым и едва ли не единственным мыслителем, посмотревшим на со­временную ситуацию в большом времени истории… Первым, кто не только зафиксировал феномен, "колебательного состояния" власти, но и обстоятельно изучил феномен страха в России — будь то страх властей в ожидании очередного покушения народовольцев на царя или страх обывателей перед правительственным или революционным террором».
Страх выпасть из строя воюющей державы. Страх оказаться в отщепенцах и изгоях воюющей эпохи. Страх утерять чувство реальности — колеблющейся, содрогающейся, мечущейся реальности. В условиях которой надо было найти в себе и мужество, и проницательность — не прятаться от жуткой реальности и все-таки оставаться человеком.
Хотя понять, что это такое: остаться человеком в эпоху тотального, воинствующего расчеловечивания — можно разве что методом «проб и ошибок».
Чему интуицией большого художника и научился Юрий Трифонов. Что могут почувствовать, читая его, нынешние наследники.
Экштут находит у Трифонова стилистически прихотливую, но поразительно точную формулу этого состояния:
«Жизнь — страшная вещь и в то же время — лучшая школа».
Tags: Трифонов, книги, чужие тексты
Subscribe

  • ИЗ ХРОНИК КНИЖНОГО ШКАФА

    Я уже рассказывал о книжном кафе в нашем деревенском торговом центре. И не раз. Вчера у моего Некрасова появился достойный конкурент. 9-титомник…

  • ГУМИЛЕВ В "ОГОНЬКЕ"

    На хорошем сайте Музеемания интересная статья про первую публикацию НГ в софроновском еще «Огоньке». Сайт сурово не позволяет копи-пейстить. Поэтому…

  • КОЕ-ЧТО О САМОПЕРЕВОДЕ НАБОКОВА

    Еще одна глава из книги Ирины Левонтиной «О чем речь». Интересная деталь о самопереводе «Лолиты», но не пресловутые джинсы. Короче, для тех, кому…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments