mknizhnik

Художник в законе Эдуард Кочергин: "Сталин кормил, а Ленин нет"

   

Одно из самых больших моих открытий последних лет – Эдуард Кочергин. Он наверняка замечательный художник, но я не был на его спектаклях. А вот прозаик он первоклассный: такой свободный, яркий полив дорого стоит. Проглотил все его, что нашел. Яркий, штучный человек. Хорошо, что он есть на свете. МК


«Если человек начинает себя выделять из других, поднимать, он тут же прекращается для себя»

Фото: Вениамин Каплан

Эдуард Кочергин — выдающийся театральный художник с выдающейся биографией. Лучшие спектакли Товстоногова, Додина, Гинкаса оформлял он. А уж биография — такой точно нет ни у кого из его коллег, и не только. Сын врагов народа (отец, русский, расстрелян, мать, полячка, отправлена в лагерь, после войны освобождена), он с четырех лет узнал, что такое сталинская школа воспитания: детоприемники НКВД для отпрысков «шпионов» и «агентов» всех разведок мира. В восемь лет бежал и поездами, идущими с фронта, добирался из Сибири в Ленинград, чтобы найти там единственного родного человека — мать. Что такое воровство, знал не понаслышке. 

Школа жизни сформировала его художественный стиль, систему ценностей, и он как никто знает цену словам и поступкам людей. Которых про себя называет «дяденьками» и «тетеньками», невзирая на звания, награды и статус. Сегодня у главного художника БДТ юбилей — 80 лет.

С Георгием Товстоноговым. Фото: Вениамин Каплан


Мое нехорошее детство

— Эдуард Степанович, тетеньки и дяденьки — это из того времени у вас? Вы же даже народных артистов так зовете.

— Конечно, из того. Я же любя, так нормально.

— Эдуард Степанович, я не могу представить и даже поверить в то, что 8-летний ребенок один через всю страну на перекладных добирался из Сибири до Ленинграда. Это нереально.

— Но так было. Так все жили во время войны и после. Так я научился кормиться.

— Профилями вождей, которые вы гнули из медной проволоки? За кого, кстати, больше давали — за Ленина или Сталина?

— Сталин кормил, а Ленин нет. Тогда спрос на Сталина был. 45-й год, война кончилась, Сталин был как солнце, как Господь Бог. Я же работал на железных дорогах, а там — военные, они возвращались домой. Естественно, у них пиетет перед вождем. Портреты Сталина висели на всех станциях, его особенно любили в белом кителе при всех орденах. Так что он у меня в глазах был — и я легко его гнул из проволоки, минут за 10.

— Какая чудовищная диалектика: с одной стороны, Сталин вашей семье и вам испортил жизнь, чуть не погубил, а с другой — спас от голода.

— Спас, конечно Это ж было удивительно тогда для многих, что пацан так быстро делает похожий профиль. Но тогда я же не знал, что он тиран, кормился его профилями. Знал тогда лишь, что мать мою, польку Бронеславу, куда-то забрали, а что и как, понятия не имел. А то, что были лагеря, репрессии, ни я, мальчишка, ни народ в массе своей об этом не знали… Я в своих книгах еще не все написал.

— Интересно, что осталось за кадром? У вас там страшного и без того хватает о послевоенном времени.

— Ну, например, как людей проигрывали в карты и сбрасывали с поездов. Всякие гадости такие были... Жестокость была. Я же скачок, майданник, помоганец.

— А что значит скачок и майданник?

— Майдан — это вокзал, а майданник — поездной вор. Углы — это чемоданы по блатяре. Углы мы брали с поездов: брать — значит воровать. Видишь, перехожу на феню. Грабили офицеров, которые с Запада везли шмотки, они же тоже воровали. Мы их чистили — делиться надо.

— Ну да, мародерство победителей, а победителей не судят. Скажите, вот эти навыки остаются на всю жизнь?

— Остаются, конечно. Навыки падать, например. Меня научили падать на всю жизнь, я ни разу ничего не сломал. Умею ходить по гололеду: надо так немножко подгибать колени, чуть-чуть. И падать надо только на правый бок, на левом — сердце, опасно. Да после этой школы в цирке можно выступать. Ведь профессиональные скачки по крышам вагонов переходили, бегали. Сейчас это спорт — паркур, а тогда — профессия. Я был маленький, худенький — кличка Тень. Два мужика были, и я, мальчик, по фене — гаврик: меня брали на плечи, и я скидывал с полок одному из них «углы». А следом шел третий и выносил. И что тут важно: перед тем как идти на дело, мы все двери в вагонах открывали отмычками на улицу — на случай преследования.

— В ваших книгах «Ангелова кукла», «Крещенные Крестами» очень колоритно описан этот параллельный мир: яркие персонажи — воры, проститутки...

— Там своя культура была, точнее, антикультура, законы свои. Сейчас бандиты не соблюдают их. Тогда, если в компанию входил вор в законе, его никто не смел тронуть: его нельзя было обижать, а если кто обижал, могли убить. Вором в законе тот считался, кто соблюдал все воровские законы. Он не имел права работать. А хорошие карманники — это вообще аристократы, профессионалы прежде всего.

— Кроме воровской среды еще и подробное, яркое описание проституток всех мастей. Они такие хорошие?

— Очень хорошие. Мы жили рядом. Лидка Петроградская, паханша, — моя соседка. Проститутки — очень хорошие товарищи. Когда у меня мать умерла, они мне все помогли сделать: обмыли, одели, трапезу сделали католическую. Пришли в костел на отпевание. И это проститутки петроградские, опущенные, а стояли всю полную службу, как полагается. Я без них бы ничего не смог. Старые проститутки, уже пенсионерки… Я поддерживал с ними отношения, не бросал их. А Лидка Петроградская торговала газированной водой и соками в бывшем здании полицейского управления на Невском, и я к ней заходил, она меня угощала соком бесплатно.

«Я обучен был убивать руками»

— Свое детство вы считаете нехорошим?

— Почему? Детство всегда хорошее. В детском саду я не был, пионером не был, комсомольцем тоже. Даже если бы захотел, меня все равно бы не взяли — сын врагов народа. Позже, когда я поступил в институт, мне предлагали вступить в комсомол — я отказался. Я и не хотел — зачем?

— Как зачем? Для кого-то партия открывала двери в карьеру, для кого-то был оберег.

— Я же католик — мать меня крестила еще до ареста. А когда мать забрали, приехали тетки ее, взяли меня и покрестили в старообрядчество.

— Может, вас Бог спас, а не только профиль Сталина?

— Конечно, ангел-хранитель. Так вот о партии. Я уже работал в Театре Комиссаржевской, и для октябрьской демонстрации мы должны были сделать какую-то декорацию — так было всегда. Я сделал машину в полную величину в духе художника Чупятова, ученика Петрова-Водкина, он хорошим формалистом был. Машина эта очень понравилась начальникам, и меня пригласили к 3-му или 2-му секретарю райкома партии по идеологии. Пошел, думал, еще что-то хотят заказать мне, а он стал расспрашивать про мою работу, сказал, что хотят представить меня к званию. А потом спросил, не хочу ли я вступить в партию. «Я верующий», — говорю. Он обалдел, особенно когда узнал, что я католик. А католиков в России тогда было, да и сейчас не больше 1 процента. Мы стали говорить о ритуалах (он накануне похоронил мать, и я похоронил мать), я ему все рассказал, и, короче говоря, мы подружились. Я его сдвинул, он стал Достоевского читать, а там до церкви рукой подать.

— Вам припоминали, что вы сын врага народа? Или воровское прошлое?

— Если бы я поступил в военный вуз, не знаю, как бы сложилось, а я же художник. Но бандитское прошлое один раз чуть не поломало мне жизнь. И, как ни странно, тут меня спас НКВД. Я поступил в художественное училище, а там никто не знал, откуда я, хотя у меня был куратор из НКВД (на меня досье с побегами и прочим), и НКВД был доволен, что я поступил в эту школу, то есть стал человеком, по их понятиям. Мне было запрещено говорить, откуда я взялся, никто о моем прошлом не знал буквально до перестройки, а я не говорил никому, и мать молчала.

А в школе был парень Володечка, сын полковника, задиристый такой — он паханил в школе. Так вот этот Володечка задирал всех, поэтому его не любили. Когда он меня уже в третий раз прижал на лестнице (здоровый, сытый такой, а я мелкий, худющий), я применил прием чисто воровской. Я ведь обучен был убивать руками. Я и сейчас могу убить. У воров есть свои приемы, которые никто не изучал. Обычно воры не убивают, а только в защите, но человек не встанет. В общем, когда он прижал меня наверху витой лестницы (еще в ХIХ веке была сделана), перегнул через перила, стал давить, я машинально сделал «локоть».

Я ведь машинально, я защищался, а Володечка полетел по лестнице вниз, отключился, у него сотрясение было… Но удара никто не видел, а поскольку его все ненавидели — подтвердили, будто он сам свалился с лестницы — споткнулся.

Но его отец, начальник танковой академии, полковник (а 52-й год, все армейские полковники на высоте), наехал на милицию, чтобы те со мной разобрались. Меня вызвал капитан НКВД, посадил напротив: «Расскажи, что там происходило. На тебя знаешь, какие телеги от полковника идут». А полковник еще и начал копать: узнал, что я был в колониях, что беглый… Но доказательств против меня у него не было, поскольку все пацаны за меня и показали, что тот сам летел по скользким ступенькам вниз. Капитан послушал меня, послушал: «Ну скажи мне, что ты с ним сделал?» — «Да машинально, — говорю, — не выдержал». «Ты что, «локоть» сделал ему?» — «Да». — «Молодец!!!» — капитан аж хлопнул меня по плечу.

— Вот были же люди в НКВД.

— Да, неожиданная реакция. А причина простая — в ту пору между НКВД и армией были стычки: армейцы претендовали на власть, они пришли с победой, они хозяева в стране и упрекали энкавэдэшников, что те не воевали. Так меня не отчислили из художественного училища.

«Рабы, «шестерки» — вот и вся психология»

— Последний вопрос про ваше плохое детство. Это школа жизни?

— Школа выживания. Шикарная школа, на всю жизнь. Я на спор с одной спички зажигаю костер при дожде. Спорю с охотниками и выигрываю полбанки. И сырые дрова, надо знать просто, как их разложить. Тут дело в физике: как разложить и какой запал.

— А в театре «школа» пригодилась?

— Помогало в театре знание фени. Как начинаешь говорить, сразу все делают, такой народ. У меня была история в театре «Современник»: я с Фокиным Валерием делал спектакль «С любимыми не расставайтесь», это был его второй спектакль. Меня вызвали на монтировку, я приехал, а на сцене ни души. Прождал два часа и ушел. Позвонили, извинились, я снова пришел, и опять то же самое — никого. На третий день я как пошел по фене («мандалаи», «салавоны» и т.д.), они опупели, а закончилось все аплодисментами — хлопали мне артисты, которые в это время вошли в зал и слушали меня. И только после этого монтировщики стали работать. Заставлять работать я умею, сейчас уже боятся. Если чувствую, что все стоит, сразу на феню перехожу. Рабы, просто рабы, «шестерки» — вот и вся психология. Многие задавлены…

— Мне кажется, ваша биография во многом сформировала ваш стиль, такой суровый, что ли.

— Не знаю. Работал по-разному, да и Товстоногов по-разному работал. Одно дело «Волки и овцы» он захотел в стиле ретро, а «Тихий Дон» — как народную историю, как бы через икону. И поворот получился не социальный, а поэтический. Или «История лошади», она уже классика. У Додина другая культура: он ученик Зона, а это питерская школа, и я как художник от них для себя очень много приобретал.

— Георгий Товстоногов — все-таки главный режиссер вашей жизни?

— 30 спектаклей я с ним сделал, и хорошие спектакли. Но и с Додиным Лёвой я штук 18 сделал. Художнику интересно с разными режиссерами работать, мне, во всяком случае, с Додиным — как в поддавки, с Гинкасом со всеми его капризами и выкрутасами тоже интересно. Всего один раз я работал, но часто вспоминаю, с Равенских в Малом театре. Сумасшедший тип, но так интересно. У меня такая профессия, где надо уметь поворачиваться в разные стороны. Так что не только Товстоногов.

— А с режиссерами не приходилось переходить на феню?

— Один раз был. Другой раз ведро с краской в режиссера бросил, но после этого, как ни странно, мы стали друзьями. Если вижу эгоцентризм, если человек тянет одеяло на себя бесконечно и еще пренебрегает художником свысока — вот этого я не терплю. Я вообще не люблю, когда унижают человека, а режиссеры любят унижать артистов с большим удовольствием. Не все, но большинство. Вот Гога (Георгий Товстоногов. — М.Р.) не унижал, его боялись за другое — он очень остроумный человек, словом опускал, но не унижая. Юмор у него был природный, естественный, не то что у других.

— Знаете, сейчас такая тенденция в театре, что режиссеры сами становятся художниками — это правильно или нет?

— Смотря какие режиссеры. В прошлом были такие, они же замечательные художники — Акимов, Козинцев. Такие — пожалуйста, я не против. Главное, чтоб было хорошо, но когда человек не смекает, что это такое, не чувствует, он себя унижает, отнимает от себя очень важные вещи. Скажем, визуальный ряд, выстроенный правильно, — почти 82 процента информации, которую получает человек через глаза. Если этот ряд нарушается, то теряют и зритель, и спектакль, и режиссер. Не все режиссеры владеют этим, а тот, кто владеет, — пожалуйста.

— А таких назвать можете?

— Не знаю, в Питере таких нет, и российских я не знаю таких.

— А то, что современные технологии все чаще заменяют работу и мысль художника, это вам как? Не я, художники переживают.

— Я не против, важно, чтобы это было интересно. Если все органично и работает на идею, то замечательно. А уж если художник владеет этими технологиями и делает из них образ — вообще отлично. Я тоже работаю с новыми технологиями. Вот у меня в спектакле «Крещенные Крестами» проекция идет. И 30 лет назад в Америке я делал спектакль, где в ту пору намного выше были технологии, все использовал. Да, это прекрасно, и материалы новые появились.

— А это отменяет ремесло?

— Не отменяет, но сейчас трагедия в другом — в мозгах происходит подмена. Я это вижу по студентам: они думают, что можно получить информацию и знания о культуре только через Интернет. Но трагедия в том, что то, что раньше считалось безвкусицей и неприемлемым, сейчас в Интернете смешалось, хорошее и плохое, фигня-мигня всякая. А чтобы выбрать из этого интернет-многообразия, надо иметь хорошее образование и вкус. Поэтому много художников появилось, которые, поверхностно пользуясь Интернетом, делают вещи несерьезные, мягко говоря. То есть опускают культуру.

Все-таки художник — это индивидуальность. Вот, скажем, палех — надо знать, что это: когда-то была самая дешевая икона в России, их продавали с лотка. Ширпотреб, при советской власти ставший народным промыслом. И тоже он появился неестественным путем: иконописную манеру перевели в ширпотреб. Делать искусство из палеха нельзя, а на этом спектакли делают, причем пользуют советские рисунки, даже не иконы. У каждой вещи есть свои коды, это надо понимать. Если ты зрителю даешь неверную информацию от культуры — это грех, ты его опускаешь. Соединять смыслы надо уметь, надо быть очень крутым художником и очень образованным.

«Стукачей вижу сразу»

— Кстати об иконе. В вашей книге «Записки планшетной крысы» есть история о том, как в немецком театре долго не могли выполнить икону к вашей декорации. Почему?

— Это был спектакль Товстоногова по Островскому. Немцы в мастерских сами признались нам, что у них не получаются глаза на иконе — она являлась частью декорации. А дело в том, что русская икона — это византийская традиция, там зрачки у святого должны быть выше горизонта. Он должен смотреть поверх голов. И еще глазные яблоки должны быть точно параллельны друг другу. Смотреть так нельзя, а нарисовать можно. Получается такой потусторонний взгляд. Этим и отличается православная икона от католической. Мадонна смотрит нормально, а Богоматерь отстранена, в ее взгляде есть отстранение.

— Вы человек редкой биографии, прошли невероятную школу жизни. Мне кажется, вы никогда не спутаете черное с белым и все понимаете про людей.

— Это да, меня не повернуть. Если человек начинает себя выделять из других, начинает себя поднимать, то он тут же прекращается для себя. Это же неестественно, хотя можно в порыве каких-то эмоций так выступить, но в принципе это не философия жизни.

— Скромнее надо быть?

— Не скромнее. Не надо ничего бояться — никого и ничего. Не надо ни во что встревать. Мне есть как выражаться в моей работе в литературе, в театре, а самовыражаться в политике… Я воспитанник воров, а это означает — не вмешивайся. Знаете, как у воров считается: чем больше народ беспокоится, тем труднее работать.

— Когда с новым человеком встречаетесь, про него все сразу понимаете?

— Многое. Стукачей сразу вижу.

— Научите, как вычислить? А то время, похоже, такое интересное наступает.

— Да не знаю, спиной как-то чувствую. Товстоногов тоже знал всех стукачей в БДТ. Мы с ним работали в Германии (в Берлине делали Островского). Гуляя по Берлину, беседуя про театр, про артистов, я сказал: «Эта стукачка, а этот случайно стал, его завербовали». — «Откуда вы знаете?» — спросил Товстоногов. — «Чувствую». А он знал, потому что директор, которого в театр спустили нам из обкома, в сердцах ему рассказал, кто стучит.

— Не называйте фамилии, чтобы я не расстраивалась. Не могу понять, зачем им это надо было: роли получали таким путем?

— Кто-то да, а кто-то по глупости попал на крючок. Замечательная в БДТ была зав. костюмерным цехом, ее в поезде на гастролях поймали с финном, стали шантажировать. В результате она спилась и умерла, очень хорошая женщина была и специалист хороший.

— Эдуард Степанович, что будет происходить в ваш юбилей в Петербурге и в Москве?

— Будет две выставки — одна в Эрмитаже, называется «Избранное». Там собраны самые известные работы — «История лошади», «Гамлет» Гинкаса, «Бесы» Додина, его же «Братья и сестры». Но это выставка документов, потому что эскизы все рабочие, по ним делались декорации, макеты и фотографии. Все эскизы костюмов подписаны Товстоноговым. А в Москве в Бахрушинском музее будет уже большая выставка в новом пространстве, бывшей конюшне, — там больше работ раза в три-четыре и тоже документы.

25 сентября в Большом драматическом театре у нас в Петербурге состоится вечер — там отрывки из двух спектаклей: «Крещенные Крестами» и «Ангелова кукла». А потом артисты — Богачев, Игнатова, Петров — будут читать мои рассказы: о Лебедеве, Борисове, Стржельчике и две последние главы о Товстоногове. Повесть о Товстоногове перевели недавно на польский язык.

Марина Райкина
Источник

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.