mknizhnik

Category:

Стихи с историями


Опубликовано в журнале "Новая Юность" №6 2017.

Жанр обозначен дурацкий: "миниатюры". Просто театр миниатюр какой-то. А вот рубрика прекрасная "И т.д.". Хорошее название для книги. 

История первая. «Брокгауз, раскрытый наЛожь»

Он стекал,

  огибая

 меня,

Под уклон,

  на Подол,

 до реки,

И с ухваткой завзятых менял

Предлагал угадать кулаки.

Впрочем, я здесь и так узнавал

Фундуклеевской пышный фасад

Наши окна, что смотрят на Вал,

Вздох балкона, подъезда портал...

Я здесь жил. Лет сто двадцать назад.

Или меньше. Ну, может быть, — сто,

Девяносто, а словно вчера

Ты взлетала, я крикнул: «Постой!»

Мы летали всю ночь, до утра.

Дождь, как этот, начался к утру,

Только нас не касалась дрожь дня,

Мы Подолом

  спускались

 к Днепру,

Повторяя

  дорогу

 дождя.

Был Брокгауз, раскрытый на «Ложь»,

Век минует быстрее, чем день.

Так и вышло — вот Киев, вот дождь

И на склонах дичает сирень.

1989

Это был мой первый приезд в Киев. Апрель был на исходе, сирень кипела и выкипала, шли дожди. Из Запорожья прилетел мой друг Юрий Григорьевич Липиченко, чтобы щедро поделиться со мной Городом, как назван он в самом киевском романе, всеми исчезающими Воздвиженками и «господскими» Липками. Да так поделился, что я ощутил Киев своим, словно жил в нем прежде. Стихотворение следовало по всем статям посвятить Юрию Григорьевичу, но присутствующая романтическая нота подразумевала адресатом женщину.

Никакой женщины в тот приезд не было, на удивление вокруг были только мужчины, может быть, поэтому в тексте возникла женщина. А вот словарь Брокгауза и Ефрона тогда присутствовал полный и на диво сохранный.

Складываться стихотворение начало в Киеве, а закончилось через несколько недель, в Ташкенте. В пределах досягаемости уже не было Брокгауза-Ефрона, чтобы проверить наличие там статьи «Ложь». Да, честно сказать, не очень-то и хотелось.

Много позже мне рассказали, что статья такая есть и не только есть, но и знаменита.

В философских кругах, если позволено будет такое выражение, стало притчей во языцех: это был последний раз, когда на русском языке рассматривалась ложь как философская категория. С тех пор на долгие десятилетия энциклопедии и словари, и знаменитый «Краткий философский словарь», выдержавший несколько изданий и украшенный усатой физиономией главного философа всех времен, обходили ложь десятой дорогой.

«Ложь — в отличие от заблуждения и ошибки — обозначает сознательное, а потому нравственно предосудительное противоречие истине...» — пишет автор статьи, Вл. Соловьев на 911 странице 34 (17-А) тома.

История вторая. «Случайный прохожий»

«Сережа!

  Сережа!

 Сергей Александрович!

Юра!..»

Морозом по коже,

под пальцами — клавиатурой

бежала, крича,

от Арбата,

  от стеба,

  от арта,

в родное вчера

из чужого холодного завтра.

Так кличут: «Врача!»,

Хотя уже все опоздали.

Бежала, крича.

На Арбате «Самару» лабали.

И случайный прохожий

Навсегда уносил в переулок

«Сережа!

  Сережа!

 Сергей Александрович!

Юра!..»

Махнула рукой

И спокойно к подъезду вернулась.

«А, кто он такой...»

Напоследок она обернулась.

1988

1.

Осенью 1988-го я проездом оказался в Москве, и туда повидаться приехал с Украины мой друг. В те годы мы ощущали Москву своей столицей. И пользовались любым поводом побывать там. С годами и ощущение прошло, и стремление исчезло.

Шляться по ласковому бабьему лету было куда как хорошо. Косые солнечные лучи, отрефлектированные осенней листвой, не раз заставляли вспомнить Сергея Соловьева, с фирменным желтым свечением его кино.

Поэтому, когда, догуляв до Спасопесковского сквера, увидели, что там идут съемки, то пошутили: это наверно Соловьев, кто же еще. И не особенно удивились, когда и вправду увидели Соловьева.

Описывать место действия я не стану, кто захочет его представить, может посмотреть «Черную розу — эмблему печали, алую розу — эмблему любви». Там хорошо видна крыша одноэтажного дома в переулке Воеводина, которую перебегала, вылезая из окна соседнего дома, Друбич в вуали, колготках и адмиральском мундире, чтобы подниматься по пожарной лестнице глухой московской торцовой стены, украшенной неоновой рекламой аэрофлота. И резиденция американского посла, знаменитый Спасо-Хауз, тут же, по правую руку, отделенная пятачком маленькой площади.

Мы, как заправские зеваки, глазели на суету съемочной площадки. Огромный ясень, росший во дворе и возвышавшийся над крышей, со двора поливали из брандспойтов. К стене жался мальчик, укрываясь от воды. Соловьев, с короткой сигарой в коротких пальцах, невозмутимо взирал на происходящее, выкрикивая поочередно две фразы. Сначала:

— Пропитывайте листву!

Потом:

— Согрейте Мишу!

И так — много раз. Из подъезда вынесли треногу, штатив камеры и стали устанавливать, замеряя высоту и тщательно выверяя уровень. Когда установка была завершена, все винты прикручены, Соловьев сделал полшага в ее направлении, не глядя, водрузил на треногу локоть руки с сигарой и продолжил:

— Пропитывайте листву! Согрейте Мишу!

Возле деловито крутились разные люди. Илья Иванов, бритоголовый, с длинной кадыкастой шеей, игравший дядю Коку, все пел песню «Ах, город Самара, тринадцатый год». Нужно сказать, что песня та была мне знакома, но сейчас все гуглы отказывают в ее поиске.

Многочисленные помощники уже рассказали нам и сюжет фильма, и многие детали съемок, и про музыку Гребенщикова. Вдруг от американской резиденции отделился человек и пошел в нашем направлении. Шел он медленно и тщательно, как идут парламентеры в фильмах про войну, только белого лоскута в руках ему не доставало. Поддержав ритуал, навстречу ему заковылял Соловьев, прекратив пропитывать листву. Они сошлись как раз на середине маленькой площади. Склонив головы друг к другу, пошептались и так же медленно и значительно вернулись в свои станы.

— Они просят сделать перерыв, — сказал Соловьев. — У них там будет играть Кливлендский квартет. Б…ь.

Был объявлен перерыв. Соловьев вместе со слезшим с крана оператором зашагали в сторону Арбата.

И тут из подъезда выбежала прекрасная Друбич и бросилась им вослед. Она звала:

— Сережа! Сережа! Сергей Александрович!

Соловьев уже ушел далеко и не слышал, увлеченный беседой, тогда она в смятении решила позвать его спутника, и крикнула:

— Юра!

Но никто не обернулся. Она пробежала еще немного, потом махнула рукой и разочарованно вернулась восвояси.

Мы переглянулись. Все вокруг были заняты собой. Никто кроме нас не видел этого абсолютно законченного, лаконичного и многозначительного спектакля в исполнении замечательной актрисы и очень красивой женщины. Только перед нами были раскинуты сейчас все эти шелка — надежда, смятение, разочарование.

Мы зашагали прочь.

Когда часа через два, ноги сами принесли нас снова в Спасопесковский, в густеющих сумерках снимался известный всем подъем по пожарной лестнице в колготках и адмиральском мундире. Это было забавно и интересно, но с великолепием виденного нами пробега сравнить было нельзя.

Посвятить текст Татьяне Друбич я не решился. Мы не знакомы, и мне показалось, что я не в праве обременять ее своими посвящениями.

2.

Клавиатура в ту пору однозначно подразумевала музыкальный инструмент.

Сегодня почти так же однозначно — не подразумевает.


Истрия третья. «Навсегда теперь уже мои»

Я теперь хозяин, посмотри,

в доме, что на Курской, 23.

Этот август понаделал дел,

несказанно я разбогател.

Навсегда теперь уже мои

те, под Севском горькие бои,

И мои теперь уж до конца

все медали моего отца,

и осколок, мной теперь хранимый,

в 43-м не убившей мины,

и коробка писанных мне писем,

навсегда от них теперь зависим,

вновь читаю, пристальней, детальней...

Что с отцовской делать готовальней?

К отъезду из Ташкента у меня накопился толстый конверт отказов из разных журналов, которые печатать моих стихов не хотели. То есть изредка все же соглашались, но чаще — не хотели. О чем и сообщали на листочках, увенчанных вожделенным, как теперь это называют, лого. Вот таких красивых листочков и набралась у меня увесистая пачка. Уезжая, конверт тот я выбросил. Сегодня не помню ни названий печатных изданий, ни аргументов их отказов. Хотя нет, один все же помню.

Молодая тогда поэтесса, моя ровесница, имя которой мне уже было знакомо. А это значит, что она публиковалась и выделялась чем-то. Так вот, она в качестве внештатного литконсультанта мне и написала:

«На каком основании лирический герой присваивает себе боевые награды другого человека, пусть даже и родственника?»

Черт, написала бы как все «не подходит», и я бы сегодня не вспомнил. Но она была поэтесса, она была своя, цеховая, и должна была понимать, и не должна была писать этого.

Прошло много лет. Я мало пишу стихов, и много — прозу. Меня печатают, но не всегда. Отказы тоже случаются. Правда, теперь они меня огорчают гораздо меньше. Но и публикации радуют совсем не так, как прежде.

У той поэтессы судьба литературная сложилась не очень успешно, времена-то были к поэзии не благосклонные, и жизнь — не очень складно, насколько мне известно.

В фейсбуке у меня с ней 36 общих френдов.


История четвертая. «Разделяя свет и тень»

    Е. Скляревскому

Ты плел арыки и каналы,

И, разделяя свет и тень,

По берегам сажал чинары,

Менял рубашки каждый день.

Неужто в книгах не дознался?

Неужто дураки — друзья?

Неужто сам не догадался?

Пустыню напоить нельзя.

Верблюжью увидав колючку

На клумбе, в сквере, Боже мой,

Ты плачешь стыдно и горюче,

Ты, старый, глупый и больной.

1993

1.

Десять лет — между окончанием института и моим отъездом из Ташкента — мы с ним проработали бок о бок. А до этого еще шесть лет были однокурсниками. То есть 16 лет виделись почти ежедневно. Мы не были друзьями, но у нас была общая жизнь, мы собирали один и тот же хлопок, одни и те же замдеканы и завотделами нас гнобили. Наедине я его называл институтским прозвищем — Худик, на людях — по имени-отчеству. За эти годы в жизни каждого из нас происходили разные события, радостные и горестные. Я видел его и в свадебном, шитом золотом чапане, и — в простом, бекасамовом, в котором стоят на поминках.

По нему я складывал представление о среднем узбекском своем ровеснике, о его стремлениях, вкусах, пристрастиях. Потому, что друг мой, Шукурыч, источником такой информации быть не мог: слишком ярок, талантлив и остроумен. От Худика я услышал фразу:

— Женился, золотые зубы поставил, на категорию сдал. Можно передохнуть.

Много о чем мы переговорили за эти годы, многое обсудили. Поэтому, когда Худик увидел у меня на столе листок, отпечатанный на машинке, остановился, прочитал и спросил:

— Это как-то связано с открытием памятника Амиру Тимуру на Сквере?

2.

Написав стишок, я понял, что его нужно посвятить кому-нибудь из старших друзей, тех на чью зрелость пришелся разлом времен, не оставляя много шансов перескочить на другую льдину. Но посвящать такие тексты следует только с согласия. Там еще последние строки — аллюзия самойловского «горла в ангине». Можно нешуточно обидеть.

Мой учитель хирургический, профессор Альберт Ервандович Аталиев, блестящий, атакующий, не раз как бы в шутку говорил, мол, посвятил бы ты мне стихотворение. Он выслушал и сказал:

— Не надо.

Тогда я спросил Файнберга, поэта. Тогда еще не народного поэта Узбекистана. Он быстро и резко ответил:

— Киплингу посвяти.

Прошло без малого двадцать лет, и посвящение согласился принять Женя Скляревский, создатель сайта «Письма о Ташкенте». Он тратит огромные усилия, чтобы соединить несоединимое, свести воедино две льдины, все дальше отплывающие друг от друга.


Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.