July 10th, 2013

Антология. Владимир Рецептер

Владимир Рецептер

Во времена моей юности Рецептер был городским мифом. «Ах, Волик!» - вздыхали дамы.
Рецептер  был особенным. В одиночку играл Гамлета. Его ташкентский Гамлет встал в один ряд с другими датскими принцами, вгрызавшимися в свою эпоху, с московским – Высоцкого и ленинградским – Смоктуновского. Товстоногов увез к себе и нашего Гамлета.
Подборки Рецептера
выходили в «Юности», и  это были совсем даже неплохие стихи. Очень петербургские, сдержанные, много про русскую историю.  И редко, очень редко  в них сквозил Ташкент. Как в стихотворении про танцы в ОДО. Тогда исчезала ленинградская прохлада и в силу вступала горячая страстность ташкентских сумерек.

                                          Recepter



                           * * *

Ты помнишь джаз послевоенный,
рядящийся, неоткровенный,
полузаконный, привозной,
вчера подслушанный, запретный
и вот - решившийся, конкретный,
дразнящий, дерзкий, заказной?..

Где?! В парке. Как?! На танцплощадке.
Дом офицеров - все в порядке.
Плати трояк и заходи...
Отдавшись неге и кошмару,
мы "разобьем" вот эту пару.
Жара и тайна впереди!..

Как презирают нас синкопы
за неуклюжие притопы,
за напряженность рук и плеч!..
О сладкие прикосновенья,
назло системе обученья,
тогда делившей нас, как меч!..

Ты помнишь темные аллеи,
когда, дрожа, решаясь, злея,
мы шли неведомо куда?
Когда горящие ладони
за бедной радостью в погоне
срывали пуговки стыда?..

Прости-прощай, трофейный скромник,
ночной таинственный приемник;
прости-прощай, зеленый глаз,
зеленый шум, арык журчащий...
Прости-прощай, мой друг пропащий,
и ты, послевоенный джаз...






  
Стихи, прочитанные Анне Андреевне


Когда подробности остынут
и перестанут обжигать,
я нагружу стихам на спины
дорогостоящую кладь;

путем изменчивым и странным,
как бы превозмогая лень,
они верблюжьим караваном
уйдут искать вчерашний день.

И, город глиняный враскачку
пройдя,
узнав азийский лик,
они преодолеют спячку
и губы вытянут в арык;

и колесо начнет вращаться,
из всех жестянок воду лить,
и выйдут старцы, домочадцы,
чтоб, споря, беженцев селить...
                                Ташкент.
                                 1959 — 1961.


Колесо

Большое колесо под шум воды скрипело
и вычерпать арык веселый не могло.
Связав шестерку спиц, его живое тело
по совести впряглось в речное ремесло.

Арычная вода дойдя до переката,
сверкала под уклон и, праздности стыдясь,
сдавалась колесу, которое когда-то,
шесть сотен лет назад, ей предложило связь.

А я был лет шести, в волнах эвакуаций
перенесен судьбой на новые места,
чтобы глядеть, как здесь, в тени густых акаций,
большое колесо вращалось у моста.

Из банок жестяных на желоб деревянный
неслышные струи ныряли не спеша,
и новый путь воды, повышенный и странный,
весь век могла следить забытая душа…

Большое колесо, как колесо природы,
под тяжестью воды плывет передо мной;
речное ремесло сворачивает годы
и дальний мой досуг кропит живой водой.

За этот уголок, что стал моим спасеньем,
за этот долгий взгляд, сверкающий арык,
за весь текучий мир с его коловращеньем,
я рад бы жизнь отдать, хоть к смерти не привык
.



                * * *

                                          Алексею Пьянову
Безумная мода, когда ты вернёшь
мой рыжий пиджак и защитные шкары,
и я испытаю знакомый балдёж.
забыв, что и сам я - безумный и старый?..

Тогда гэдээровский лацкан задрав,
я снова значок комсомольский отшпилю,
отринув на вечер мораль и устав,
играя кутилу, ловца, простофилю.

По Карла по Маркса пойду, как блондин,
и с Благовым Славкой и с Лёшкой Пьяновым
В «Узбекские вина» войду в магазин
и выйду оттуда для страсти готовым.

Мы к Наде, и Юне, и Люсе пойдём,
у них без родителей танцы устроим.
Мы станем настаивать все на одном
и наших красавиц, остря, успокоим.

Но если они нам откажут, тогда,
мы к Неле пойдем или Жанне и Юле,
и тех убедим без большого труда,
что нынче на верность лишь им присягнули

Когда же и тут не обломится нам,
мы в сквере втроём посидим на скамейке,
тяжёлые звёзды прольются к цветам,
стихи заструятся в деревьях, как змейки.

Тогда на последние наши гроши
последнюю выпьем бутылку сухого
и станем так счастливы и хороши,
что больше ни слова об этом, ни слова...



           * * *

А эта целовалась лучше всех;
пятнадцать лет и тысяча помех –
французский и рояль, семья, «невремя», -
но между строк ещё сквозила щель,
и языки сливались в вечной теме,
острей, чем стрелы проникая цель.

А грудь её была тверда, смугла;
рука остановиться не могла,
легко скользя по животу, и рёбрам
податливым, и острому бедру...
И нет стыда, и страх в уме недобром,
как будто я любил свою сестру...

И вот она влетает в дом ко мне
и жаждет оказаться в западне,
и маленькою дерзкою рукою
спешит узнать отличия мои,
в ней все — от Евы или от змеи...
О Господи, да что это со мною?..

Прости, но разве скажешь между строк
о чёрной розе между стройных ног,
длиннущих, смуглых, тонких, как жердинки.
душа моя, ты на моей руке, —
куда мне плыть в топлёном молоке...
Ты тоже помнишь эти поединки?

Сойди с ума и здесь остановись,
где эти два ребёнка напряглись
в прекрасной и мучительной истом
e
“Люблю тебя... И всё что хочешь, кроме…”



                        * * *

С давних пор я ташкентский любил “Пахтакор”.
Миша Ан или Стадник с Красницким
мне не думали ставить в укор,
что не рвался в друзья и не делался свитским.

Это были в то время мои земляки,
и меня они издали знали.
Стадионные страсти казались легки,
игровые легко проходили печали.

Но когда самолет в самолет
в небе врезался, дикая фора
нас достала,
и новый, немыслимый счет
обозначил судьбу “Пахтакора”.

Все срослось. И до смерти сродни
стало поле зеленое
залу и сцене.
И судить наши игры выходит —
взгляни! —
неподкупный трагический гений…
                                                     Март 2011


                             
                                                CHARPALAK penson