December 7th, 2013

Антология. Валентин Берестов

Валентин Берестов

1928-1998

Валентин Дмитриевич попал в Ташкент мальчиком, во время войны. Именно там и тогда определилась его дальнейшая жизнь. Он, да ещё несколько ребят – Эдик Бабаев, Зоя Туманова, Мур Эфрон, Рафаил Такташ ходили к Ахматовой и Чуковскому, слушали лекции Жирмунского, учились английскому у Надежды Яковлевны Мандельштам во Дворце пионеров. И, видимо, кое-чему научились.

Вот что пишет 8 июля 1943 года Мур Эфрон :
... все же та сумма впечатлений, которая мною приобретена в Ташкенте, а также все мои ташкентские чувства и переживания все это когда-нибудь сложится в полезную для меня величину — и в смысле житейского опыта, и в смысле богатейшего материала для того романа, который я хочу написать и который, несомненно, будет когда-нибудь мною написан. А пока что надо сказать вместе с В.Берестовым: «А мы пройдем, хоть путь наш труден, терпя, страдая и борясь, сквозь серый дождь тоскливых буден, сквозь голод, холод, скорбь и грязь».

Автору процитированных стихов пятнадцать. Георгий Эфрон романа не напишет, он погибнет на фронте через год.

Стихи Берестова просты и внятны, но простота их обманчива. Есть в них ладность, особая ладность настоящей поэзии, есть ум, юмор, они живые.

Вот стишок «Милитарист»:

                              Что-то грустно. Нá сердце тоска.
                              Не ввести ль куда-нибудь войска?

Безобидный, если бы не дата – 1979 – внизу, превращающая его в смелое гражданское высказывание.

Мне посчастливилось его знать. Берестов был большой, теплый, по-настоящему  добрый человек.



berestov

ПУШКА У ТАШКЕНТСКОГО МУЗЕЯ

Давно уж на кровавой битвы пир
Её не волокут в упряжке конной.
Давно в земле усатый канонир,
Не пулею, так старостью сражённый.

И зазывая публику в музей,
Для взрослых диво, для детей игрушка,
Лежит на тротуаре у дверей,
И что идёт война, не знает пушка.

1942

В ЭВАКУАЦИИ

Сады оделись раньше, чем листвою,
Кипеньем белых, розовых цветов.
И кровли плоские с зелёною травою
Лужайками висят среди садов.

Арыка волны мчатся торопливо
Поить, и освежать, и орошать.
Плакучая к ним наклонилась ива
И ловит их, и хочет удержать.

А тень, которую она бросает,
Хотели б волны унести с собой.
На облачко похожий, исчезает
Прозрачный месяц в бездне голубой.

Как пышен юг!
Как странно голодать,
Когда вокруг
Такая благодать!

1942. Ташкент

В КОМПАНИИ

Эдуарду Бабаеву

1
Вот так идти бы снова
В распахнутых пальто,
Шарахаясь от рёва
Мелькнувшего авто,
Острить и лезть из кожи,
Чтоб всех переорать,
Расталкивать прохожих,
Путей не разбирать.
О этот звонкий вечер,
Когда и чёрт не брат!
Всегда б такие встречи,
Такие вечера!

2
Тёмный парк услаждался джазом.
И Венера сияющим глазом
В мир глядела, юна и ясна.
Фонари в золотой паутине,
И в зелёной небесной тине
Пучеглазой кувшинкой луна.

1943

ТАШКЕНТСКИЙ ДВОРИК

В цветы заползают тяжёлые пчёлы.
Как перышко, тополь ушёл в высоту.
Какой-нибудь прутик, корзиночно-голый,
Торчит, чуть заметный, а тоже в цвету.

И маки на плоских на глиняных крышах
Цветут, будто нету им места милей,
И смотрят, смеясь, из-под ног у мальчишек,
Как по небу реет и мечется змей.

1944
СТОРОЖ МАХАЛЛИ
Был он стражем твоим, махалля,
Всем, кто жили в квартале, известным.
День и ночь он давал круголя
По твоим переулочкам тесным.
Иногда отдыхал в чайхане,
Там, где радио вечно звучало,
И на тёх языках о войне
Вслед за пеньем восточным вещало.
За углом зеленел водоём
И чинара над ним вековая.
В старый город и в глиняный дом
Загнала нас война мировая.
За учтивость того старика
Звали женщины-беженки Рыцарь.
Комплиментам с его языка
Всё слетать бы, как пчёлам роиться.
Уделял от своих он щедрот
Нам, голодным, кусочки и крохи
Тех пиров, без которых народ
Не живёт ни в какие эпохи.
Собирал их на праздниках он,
На семейных, советских, восточных,
В дни рождений в дни похорон,
Да всё больше военных, заочных.
Старый Рыцарь обходит квартал.
Кроши хлебав цветастой тряпице.
Он их в мирные дни подбирал,
Чтобы их поклевали бы птицы.
1981
ТАШКЕНТСКАЯ ИДИЛЛИЯ

Самых громких книг беззвучный хор
Выбирай, читатель ненасытный!
Тут тебе почтенье и простор,
Мальчик из кибитки глинобитной.

С голодухи не хватало сил.
И чтоб крепнул дух в дороге дальней,
Карточку на хлеб я «прикрепил»
В магазине рядом с той читальней.

Хлеб мне отпускают только тут.
Утром голод гонит человека
И туда, где хлеб ему дадут,
И туда, где ждёт библиотека.

Строили роскошный город-сад.
Грянула Вторая мировая.
Пассажиры гроздьями висят
На подножках каждого трамвая.

Но трамвай я вижу, как в кино.
Я атаковать его не буду.
Детям ездить в нем запрещено.
Тиф сыпной свирепствует повсюду.

Взрыв нестрашной шашки дымовой.
За резным порталом – киностудия.

«Дубль второй!» В атаке штыковой
Взвод берёт фашистские орудия.

Слава – дым. Отдаст её герой
И тому, кто роль его играет,
И тому, кто крикнул: «Дубль второй!»,
И кто песни к фильму сочиняет.

Радио. Читает Алимджан.
Мерный голос, добрый, но суровый.
Враг – душман, а Родина – Ватан.
Громче всех звучат два этих слова.

Слава и со смертью примирит.
Что ей краткий век иль суд неправый!
Нет тебя, а голос говорит.
И чем больше бед, тем больше славы.

Как со славой, с книгой встречи ждал,
А с какой, и сам ещё не знаю.
Так в любви: впервые увидал,
А она – на всех родных родная.

Пыль. Жара. Но цель моя близка.
Под мостом Анхор струится с плеском.
Тень акаций. Книг до потолка.
Слава, и любовь, и хлеб с довеском.

1989


penson 2