January 31st, 2014

Кое-что о "Перитонитах"

В комментариях к этому тексту всплыла тема великих медицинских книг и вспомнилась такая история. О персонаже ее я уже писал и не раз.

В ту пору Аталиев был доцентом, и, как уже было сказано, звездой. Мы, четверокурсники, только вошедшие в клинику, воодушевленные хирургией, мы все хотели работать под его руководством в СНО.
Студенческое научное общество, уже никто ни ничего не помнит, все приходится объяснять. Но ему было с нами скучно, он работал с самоуверенными и кичливыми субординаторами – субчиками. А нас отправлял к какому-то отстойному ассистенту, работать с которым было совсем не нарядно, не празднично, не элегантно.

На лекциях, чувствуя наши к нему чувства, он купался в материале, делая порой лихие отступления от темы.
Читая о перитонитах, он завел речь о медицинских книгах, написанных так талантливо, что они захватывают, как роман. Он назвал «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого, работавшего здесь, в городской больнице, где мы сейчас находимся. Потом «Этюды желудочной хирургии» Юдина и «Перитониты» Кирилла Симоняна.

– Симонян дружил с выдающимися писателями, – сказал между прочим Аталиев.


В перерыве я улучил минуту, когда он был один, и невинным тоном
задал вопрос, давно уже согретый в рукаве:
Альберт Ервандович, а почему вы не рассказываете, с кем из выдающихся писателей дружил Симонян?

Мне показалось, что Аталиев побледнел.

На дворе стоял 82-й год. Брежнев еще не умер. А за хранение книг симоняновского друга детства могли если не впаять срок, то уж здоровье и карьеру попортить, как нечего делать. Даже за изданный «Совписом» с предисловием Твардовского «Один день Ивана Денисовича».

Короче, Аталиев нас с Геной Нариянцем взял к себе в СНО. И одна из наших статей даже была опубликована в настоящем, «взрослом» сборнике. Тогда это казалось важным.

И не нужно думать, что он испугался, ему просто стало с нами интересно.


"Сучок и задоринка"

Какой заголовок пропадает! И даже не знаю, что к нему приделать: эротический роман или социально заостренный деревенский  рассказ.

Антология. Феликс Хармац

Феликс Хармац

Я знаком с Феликсом лет тридцать или более того.


Раньше он считал, что его фамилия созвучна Хармсу и много лет писал,  в тени этого созвучья. А я, как на грех, при всей любви к Хармсу, не люблю его последователей, как и последователей другого питерского гения.


В другой стране и в другом тысячелетии (на дворе) он узнал, что фамилия эта талмудическая, принадлежит человеку ученому и богобоязненному и новое знание если и не изменило его образ жизни, но изменило соотношение игры и глубины в его стихах.

А может быть просто это прожитая жизнь поставляет темы и помогает их осмыслить.

xarmatz

Соната №4

дай мне хлебушка с маслом икорным
черубина моя габриак
этот век оказался попкорном
пострелял и покорно обмяк
облетели дуэльные списки
в черных окислах цвет серебра
на прописки пришли василиски
навсегда предъявив ордера
в даль по пыльным опальным дорогам
унесло на восток на восток
где теплей разговаривать с богом
а у бога судейский свисток
и крапленые звездные карты
и мешок эпитафий в хлеву
посжигали мосты геростраты
размусолив свою селяву
где тот камень из города камня
о который крошились резцы
где нанес иероглиф финальный
позабытый мудрец ли сян цзы


chashma