March 21st, 2015

"Ташкентская", "зельтерская"...

В Ташкенте минеральной водой называлась газированная. Она продавалась в зеленых стеклянных полулитровых бутылках и была символом спокойствия и благополучия. Ведь напиться можно было и из-под крана. Тем более, что, скажем, на Туркменском базаре текла из крана вода необычайной вкусности. Эпитет "ташкентская" всегда относился к воде.
– …и прикупи пару «ташкентской».



Она залетела и в один мой стишок, поскольку я уже понимал хрупкость того, символом чего была шипящая бутылка зеленого стекла.

      ИЮЛЬ В ГОРОДЕ

                              Игорю Бяльскому

Зной торжественно шествует
и теснит, расширяя, предметы.
- Вам чего?
- Мне "ташкентскую"*...
- А её-то как раз-таки нету.
Звон фонтанчика в зной
льёт бальзам воспалённому рту.
Парню с "Красной Звездой"
что-то тесно в аэропорту.
И восточным базарам
тесно в рамках колхозного рынка,
словно крымским татарам
всюду тесно без жёлтого Крыма.
Зной людей вытесняет
(словно людям от зноя теснее),
а потом в Ленинграде,
в Ашкелоне, в Афинах, в Сиднее
снится дом на Асакинской
и стена в голубом винограде.
То ль до мозга кости
мне привычка заменою чуда...
Приезжайте гостить.
Я ещё здесь немного побуду.
-----------
*минеральная вода


Моя бабка называла любую несладкую газированную воду «зельтерской», как положено, причем даже не «сельтерской», как она фигурировала в литературе из прежней жизни. Любая сладкая была – «ситро».
Выехав за границу пришлось потратить время и деньги, чтобы понять, что заказывать нужно соду, а не минеральную воду, дабы получить нечто похожее на «ташкентскую».
Сейчас в Ташкенте «ташкентской» нет, и многие ее даже не помнят.  Пьют другую воду из пластиковых бутылок, которые на ташкентском языке именуются "баклажками".
А тут я прикупил бутылку «зельтерской». Гадость, без газа и вкуса. На правах рекламы.



 

О значении суффиксов

Сокрушаются люди со слухом, что слова теряют суффиксы, выпрямляются, тупеют. Сосули, понимаешь ли, кредитная карта…

Вспомнилась ташкентская история из серии «В ту пору я служил в больнице, на фронтоне которой красовались мои инициалы».

Нас, меня и коллегу, вызвали к главврачу. Коллега, дама, ташкентская узбечка, окончившая русскую школу. А это значит, русский на уровне родного, наравне с узбекским, а иногда и с опережением.

В ту пору меня напечатали несколько толстых журналов, и при первой возможности, раздвинув дежурства, я срывался в Москву. Казалось, что вектор моей судьбы нацелен именно туда.

В административном корпусе нам навстречу вышла старшая медсестра, отвечавшая за график дежурств. Увидев меня, она воскликнула:
– Ну где же вы? На выходные дежурить было некому. Мы вас так искали! Где, говорим, Михаил Юрьевич, где наша палка-выручалка?
Я в некоторой оторопи посмотрел на мою спутницу. Она покраснела.