August 1st, 2015

Шара-бара



В махаллю, как я теперь понимаю, чужие заходили редко.
Приходил стекольщик с ящиком на плече, точильщик, со своим прибором для портативных фейерверков, заезжала маленькая пахучая цистерна, запряженная ишаком. Седок кричал «Кирасина». У него на тележке еще была стенка, выложенная туркестанским кирпичом хозяйственного мыла. Заходил торговец попкорном нашего детства, с большим мешком за спиной.
Но главным был Шара-бара. Мячики, наполненные опилками, обернутые фольгой и по меридианам перетянутые нитками весело прыгали на толстой венгерке, надутые резиновые соски, расписанные анилином, литые свинцовые смит-вессоны с теми же анилиновыми узорами на рукоятке. Обмен происходил на пустые бутылки. Пацанва сбегалась со всех окрестных улиц: с Курской, с Краснодонской, из Курского проезда.
Потом они стали исчезать, эти визитеры, пока не исчезли совсем.
Последний лихой Шара-бара заехал все на той же арбе, запряженной все тем же ишачком в 1991 году. У меня как раз гостил Юра Липиченко, перед которым я, как торговец шёлком, расстилал рулоны старой ташкентской жизни.  И мы оба радовались, разглядывая их. Из-за заборов долетел полузабытый крик:
– Шара-бара!
Мы взяли бутылки из-под пива кибрайского завода и пошли на зов. Махаллинские воспитанные детишки почтительно расступились. Мы степенно выменяли себе по жестяной свистульке. Хотите покажу?