mknizhnik

Categories:

Элеонора Шафранская: Радения с Туркестаном

  

И еще один текст с Ферганы, который мне хочется приберечь. – МК

05.08.2015 16:44 msk, Санджар Янышев

центральная азия казахстан история кыргызстан наука россия интервью таджикистанузбекистан общество интересные люди культура и искусство 

Николай Каразин. «Хивинский поход 1873 года. Переход Туркестанского отряда через мёртвые пески к колодцам Адам-Крылган» (фрагмент). 1888

Как сплетня или слух становятся «фольклором»? Кто такой «информант», и откуда пришел «малай»? Как победить «постколониальный синдром»? Обо всём этом — разговор с доктором филологических наук, профессором кафедры русской литературы Московского городского педагогического университета Элеонорой Шафранской. Долгое время жившая в Ташкенте, одну из главных своих книг она посвятила такому яркому явлению русской культуры, как «ташкентский текст». Следующий — еще более обширный (неизданный пока) труд охватывает уже «туркестанский текст», центральная фигура которого — воин-колонизатор, а впоследствии — «певец» восточных колоний, весьма популярный при жизни и забытый в советское время писатель и художник Николай Николаевич Каразин (1842—1908).

— Элеонора Федоровна, каково происхождение вашей фамилии? Я как-то в юности не задумывался, только общаясь с вами в Москве, вдруг заметил корень «шафран» — знаменитая «пловная» (и не только) приправа, специя.

— Интересно, а в Ташкенте вы фамилию не связывали с шафраном? А для меня «пловная» — новость; и правда, пловная. Я вот давеча из Бухары шафран привезла, разговорилась с продавцом, назвавшись, мол, шафран для Шафранской, он был удивлен. Происхождение, увы, мне неизвестно. Это папина фамилия, а он родом из сибирской глубинки.

— Ваш «ник» в фейсбуке — Рано Гранатова. Кажется, появление профиля совпало с началом работы над книгой о художнике Усто Мумине (Александре Николаеве), авторе «Радения с гранатом». Имя «Рано», очевидно, также анаграмма узбекского слова «анор» — «гранат». Всё верно? Этот художник для вас настолько важен?

— Да, так и есть: Рано, анор, гранат, Усто Мумин. Сам ник «Рано Гранатова» родился сиюминутно, когда со мной проводили ликбез по оформлению страницы в фейсбуке. И в то же время, видимо, не случайно — подсознательно. До Усто Мумина я такой плод — гранат — как бы и не замечала, а тут он высветился: стал появляться на каждом шагу. Друзья и коллеги решили, что гранат — мой фетиш: теперь у меня дома в каких только вариантах он не присутствует; внучка лепит, рисует для меня только гранаты — всё висит в рамочках. В прошлом году побывала в Ереване — там гранаты на каждом шагу: помимо того, что это современный символ Армении, гранатовый плод вплетен и в орнаменты древних построек; опять же Сергей Параджанов с «Цветом граната»… Таким образом, картина гранатового рая расширилась; это не только Усто Мумин, не только Узбекистан.

Ну, а в работах Усто Мумина гранат — полузагадочный и неоднозначный символ счастья, грез, наслаждений. «И в них плоды, и пальмы, и гранаты…» — так описан райский сад в Коране. Усто Мумин настолько часто рисовал гранат, что этот плод стал метой художника. Само собой, у граната в мировой культуре есть своя мифология, которую интересно интерпретировать в привязке к картинам Усто Мумина, и не только: например, Александр Волков также был очарован гранатом («Гранатовая чайхана», его феерическое стихотворение «Танец»: «Так пылают щеки — точно два граната…»).

Усто Мумин. «Радение с гранатом». 1923

Важен ли для меня Усто Мумин? Теперь конечно. Поначалу было любопытство, желание разгадать загадку художника. Не имея опыта общения с «органами», пошла — напропалую — на Кузнецкий мост, в приемную ФСБ. И мне повезло: через месяц получила дело Александра Николаева. Хотелось поделиться. Так возник замысел книжки.

— Правильно ли я понимаю под «загадкой Усто Мумина» его обращение в новую личность, перемену участи: имени, вероисповедания, творческой манеры?..

— И это, и другое. Моя книжка начинается с того, что его биография окутана недосказанностью, а также рядом мифов; миф же, по сути, не всегда содержит истину, может быть основан на слухах/сплетнях. Например, первая расхожая ассоциация с именем Усто Мумина — гомосексуалист. Я не ставила себе задачу этот миф развеять. Разобраться — да. Молва сотворила из данной темы биографический узор: якобы за это художник был осужден и сослан. На деле оказалось все иначе. Был или не был Усто Мумин гомосексуален — я не знаю. Его глаз был «заточен» на красивые юные тела, мужские. В то время как художникам вменялось изображать достижения советской власти, Усто Мумин рисовал бачей — пластичных юношей-танцоров. Бачи к тому времени уже были вне закона.

В доме-музее Марины Цветаевой, в дневниках Ольги Бессарабовой, я нашла фразу Николаева (дотуркестанского периода, он еще не стал Усто Мумином): «Я разлюбил женственно красивых мужчин. Мне нравятся сильные и загорелые». В этих словах весь будущий Усто Мумин. Одни рисуют пейзажи, другие натюрморты. Усто Мумин рисовал красивых юных мужчин. Как оказалось, этого было достаточно, чтобы оскандалить имя художника и подарить ему специфическое «место» в нетерпимой гомофобной среде (среда, увы, с той поры не изменилась).

- В Ташкентском университете вы преподавали фольклор. То есть там вы занимались генеалогией русской литературы, грубо говоря, ваши профессиональные интересы были связаны с «метрополией»; здесь — главной темой стала «окраина»: постколониальная литература (на примере писателей — выходцев из Узбекистана: Тимура Пулатова, Дины Рубиной, Сухбата Афлатуни…). Лично мне такой поворот понятен. Можете как-то его прокомментировать?

— Не всегда делаешь выбор сам, особенно смолоду. Читать лекции по фольклору мне «вменили» на кафедре. Сначала с неохотой, но постепенно срослась, вжилась, а там и полюбила. Конечно, с той поры в собственно фольклористике многое поменялось, и расти, развиваться вместе с ней было чрезвычайно интересно. Как позиционировался фольклор в советское время? «Народная мудрость», обращение к которой кого-либо из авторов расценивалось как художественное достоинство. В по-советски трафаретных биографиях писателей/поэтов расположенность к фольклору — слагаемое будущего таланта (среди прочего — и отношение к природе, к детям, «простому народу»). На самом деле это весьма завиральные ценности, так как и фольклор — не всегда мудрость, он может быть агрессивен и гадок; и «фольклорность» писателя — вовсе не «знак качества».

В общем, занятия фольклором мне пошли на пользу, так как, собственно, каждый человек — носитель фольклора, хотя он может об этом и не подозревать. Ведь фольклор — это не только «былины-частушки-сказки», это растиражированные в данную эпоху тексты, образы, речевые обороты и т.д. А тот, кто пишет, невольно отражает свое время, эпоху, модные словечки (да и тот, кто не пишет, а только говорит — тоже)...

Тимур Пулатов — «мой» автор еще ташкентской поры. Собственно, с него и началось занятие культурным пограничьем (и здесь без фольклора не обошлось — фольклор всюду!). Ну и по нарастающей: Дина Рубина, Сухбат Афлатуни, другие авторы. Сейчас меня увлек Аркан Карив — совершенно феерический прозаик. Так или иначе, все они как писатели — плод имперских процессов, культурного синтеза. Все они — современники, то есть люди, заставшие еще советскую пору, но ныне переосмысляющие ту пору в своем творчестве. Приходит мысль, что такой писательской парадигмы в истории нашей страны больше никогда не будет, в контексте истории — это единичный случай. Да, это особые писатели: они представители русской литературы, в то же время им ведома другая картина мира, нерусская — в сопряжении двух ментальностей, двух языков рождаются феноменальные произведения. Ну и, само собой, так как я росла и взрослела на том же поле — двуязычном и поликультурном, меня оно очень занимает.

- Вам как ученому-фольклористу приходится иметь дело с «информантами», которые «врут», «фантазируют», транслируют слухи; их информация часто основана на том, что они «слышали по телевизору» или — что одно и то же — «видели своими глазами» (случай с Путиным, якобы жившим долгое время или даже родившимся в Бухаре). Так где же она проходит, граница между ложью и фольклором?

— Это специфика бытования ряда фольклорных форм — «установка на достоверность», когда рассказчик подкрепляет правдивость информации: слышал от такого-то, читал там-то и проч. Прежде ссылались на авторитет известной в округе личности, теперь — на телевидение, СМИ, Интернет. Насчет «врут, фантазируют» — это дело проверяется. Вот случай с Путиным. В Бухаре от дамы-экскурсовода я услышала впервые, что президент РФ учился в средних классах в каганской школе. Ну, думаю, дама байки травит для развлечения туристов. После ее монолога тихонько подошла, спросила: что это тут делал главный фигурант — мол, шутите? Дама обиделась: выражение лица серьезное, возмущенно стала отстаивать школу и фигуранта. Всё. С этой минуты я вошла в «фольклорное поле»: где бы ни была — в гостях у бухарцев, в учреждениях Бухары и окрестностей — не прямо, опосредованно спрашивала, что они по этому поводу думают. Все думали и говорили одно и то же, варьировались только даты и прочие цифры (возраст фигуранта, школьный класс). Мне обещали узнать номер школы. По приезде в Москву позвонила: меня ждали, уточнили много деталей, но вот школа… она сгорела.

Подобные фольклорные формы — с установкой на достоверность — и должны вызывать двоякое к себе отношение: веры или неверия. Если один и тот же сюжет транслируется разными, не связанными личными контактами людьми (кроме места проживания), и если опрос проведен среди репрезентативной группы — то это не фантазии, это фольклор (надеюсь, вы понимаете, что речь не идет об истине). А вообще вы правы: ложь или фольклор — это проблематичная ситуация в фольклористике. Но за приведенный выше пример — ручаюсь; я в этом году опять отправилась в Бухару, никак не собираясь продолжать интересоваться путинским сюжетом. Но он меня достал сам — уже в аэропорту прилёта. Пассажирка, из местных, разговорилась, спрашивает/констатирует: «Раньше ваш часто приезжал — понятное дело, у него бабушка была жива». Догадываетесь, что со мной произошло? — я чуть не вцепилась в нее: это был мой информант. В Бухаре, узнав, откуда я, задавали вопрос: ну как там наш земляк поживает? Я успевала изобразить недоумение, чтобы услышать в очередной раз уверения, что он их, каганский (или бухарский).

- Способен ли опыт фольклориста, его работа с «наивным» сознанием, примирить с государственной ложью, порождающей новые мифы и мифологемы?

— Вопрос увесистый. Не на одно исследование. Например, о рождении мифов. Каналов, провоцирующих их рождение, множество. Власть со всеми подручными средствами — один из них. Кстати, в нынешнее время, совсем нынешнее, это очень хорошо можно наблюдать — просто наглядное пособие на блюдечке. Мифологическая картина мира, как правило, состоит из оппозиций: враг — друг, день — ночь. Если «лицом к лицу лица не увидать» (хотя, как ни странно, сегодня очень даже «увидать»), то оглянемся на советскую эпоху. Существовал четкий узор бытия: мы, Советы, — и они, враги, цель которых — уничтожить, нашпионить, навредить нам; иностранец, чужеземец - чаще всего негативный персонаж, апогея этот образ достигал в особые периоды шпиономании (например, в 30-е годы прошлого века). Люди «ведутся» на пропаганду (наверное, во все времена, иначе бы она не существовала), которая, видимо, и рассчитана на «наивное» сознание. Е.М.Мелетинский писал, что существуют периоды мифологизации, затем демифологизации, а после вновь — ремифологизации, т.е. одни мифы заканчивают свое существование (вера в них утрачивается), но потом они, возможно, в измененном виде, возвращаются. Людям комфортно жить с мифом (или с мифами) — в них помечено, кто есть кто, как себя вести, где друг, где враг.

А насчет «примириться с государственной ложью» или нет — это уже частный случай, индивидуальная позиция, которая не является объектом мифологизации.

- Очевидно, сейчас мы живем в период «ремифологизации» в отношении «совка», мифов, связанных с СССР, на которые накладывается «постколониальный синдром».

— Да, скажем, случай с каганским/бухарским Путиным — постколониальный синдром в чистом виде. Для понимания данного феномена нужен обратный отсчет: вспомнить, каким образом во второй половине XIX века пришли в Среднюю Азию завоеватели. Если кто-то не читал об этом книжек, можно пойти в Третьяковку в зал Василия Верещагина — очень наглядно. Вопрос весьма болезненный; где бы он ни затрагивался, люди начинают спорить на разрыв аорты. И, в общем, это даже не спор. Это пока железобетонная мифология, вот ее самые распространенные мотивы: мы (русские) принесли вам (азиатам) цивилизацию; мы спасли вас от английской экспансии и проч. Особо болезненно воспринимаются термины «колониальный», «постколониальный». Для многих ушей они звучат как ругательство. Спор здесь невозможен, если кто-то не готов принять просто их терминологическую сущность. А таковая ведь была до середины 1930-х годов. И лавки были колониальные, и писатели, и романы, не говоря о землях, странах. Но политическое руководство поменяло акценты — и эти слова попали в лексикон «врагов» советской власти. Могу рекомендовать читать/изучать работы Эдварда Саида «Ориентализм», Александра Эткинда «Внутренняя колонизация».

Николай Каразин. «Вступление русских войск в Самарканд 8 июня 1868 года». 1888. Государственный Русский музей

…Вот еще пример. Фильм Владимира Мотыля «Белое солнце пустыни» — образец колониальной мифологии, сложившейся под немягким натиском советской пропаганды 20-х годов, когда предлагался канон будущего для вновь завоеванных земель и народов. Помните красные растяжки в декорациях фильма: «Первое общежитие свободных женщин Востока», «Долой предрассудки: женщина — она тоже человек», «Музей Красного Востока», реплики персонажей: «Час освобождения настаёт!», «Забудьте вы, к чертям, свое проклятое прошлое»? Фильм прекрасен, я не о его качествах говорю, а о материале, легшем в основу. А уж сам фильм, после выхода и по сию пору, стал источником фольклора — растиражированных фраз, строчек из песен, образов.

- Как вы считаете, имперский миф — он, в принципе, неистребим? Что это за ген, наличие которого заставляет иную нацию начищать ружья и сбираться в поход: присоединять и порабощать, — и отсутствие которого делает другую нацию добровольной и пожизненной жертвой империи?

— У меня ответа нет, как и у вас, видимо. Есть только предположения, и то из области метафизической, например — «такова планида». Сейчас перечитываю Шолом-Алейхема «Кровавую шутку» (правда, перечитываю; первый раз прочитала в начале 2000-х, когда этот перевод впервые появился; это я к недавнему посту Татьяны Толстой, где она метко подметила, мол, интеллигенция у нас «не читает, а перечитывает»). Так вот, герой романа, будучи русским, перевоплотился в еврея, живет в еврейской среде, наблюдает за традициями изнутри. При этом все время возмущается: почему? Почему они не сопротивляются наветам и гонениям? Почему допускают погромы? Шолом-Алейхем - не единственный, кто поднимал такие вопросы. Так почему? — «Планида такая».

- Две ваши книги посвящены соответственно «ташкентскому тексту» и «туркестанскому тексту». Что такое «текст» применительно к тому или иному месту?

— С 70-х годов ХХ века в литературоведение и культурологию вошло понятие «петербургский текст русской культуры» (автор — Владимир Топоров). Так появилась исследовательская проблема о «локальных текстах культуры»: в каждом отдельном случае текст привязан к какому-то топосу (месту). Не все места/города, думаю, способны породить свой текст.

«Текст» с латинского — ткань, сплетение; расширим ближе к нам — это плетение словес. Посмотрите на просвет кусочек ткани («материи», как говорили раньше): она соткана вертикальными и горизонтальными линиями («основа» и «уток», соответственно), их переплетением. Городской текст, или ткань города, возникает тогда, когда он вплетен в культуру, доступную и понятную большинству. Представления о каком-то городе, его артефактах и персоналиях транслируются не в самом топосе, а за его пределами: в литературе, устных жанрах, фильмах. Понятно, что и здесь не обходится без фольклора. Причем, в основном, это клишированные образы, ассоциации, или штампы. А фольклор — это культура штампов.

Ближе к «телу»: Ташкент вошел в русскую культуру с середины 1860-х годов. Те, кто писал о Ташкенте, упоминал о нем (вплоть до рубежа ХХ—XXI вв.), могли не побывать там никогда, но представление о месте, его образе имели; чего стоит крылатое выражение «Ташкент — город хлебный»; или использование топонима «ташкент» как имени нарицательного в значении «жара». Об этом книжка «Ташкентский текст в русской культуре».

Туркестанский текст шире ташкентского, и в русскую культуру пришел поначалу именно он. Разросшаяся за счет центральноазиатских земель Российская империя впитывала, вбирала в себя информацию, культуру разных этносов, проживавших (условно) в туркестанском ареале. Так, туркестанский текст соткан из представлений о месте, деталях этого места, языка, фольклора, мифологии, людей — с их нравами, ментальностью, поведением, жестами, этнографическими характеристиками — всего того, что впоследствии будет растиражировано и станет сводом стереотипов об этом месте.

- А с чем, на ваш взгляд, связана способность места порождать «текст»?

— О, этот вопрос прямо в яблочко. Где-то я писала о том, что есть города/места, порождающие локальный текст, а есть такие, которые не оставили следа в культуре за пределами своего локуса. Почему? Кто ж знает! Может, здесь важно оказаться на пересечении разных нужд и проблем, культурных, политических, экономических и т.д. Причем порой достаточно не процесса, а отдельного события, привлекшего всеобщее внимание. Днями я разместила в фейсбуке вопрос об Алма-Ате: меня интересовало, какие ассоциации вызывает это место у людей, никогда там не бывавших. Спрашивала и устно — знакомых. Мне было важно подкрепить свою нехитрую мысль мнением «репрезентативной группы». Другими словами, интересовал вопрос: есть ли алма-атинский текст в русской культуре. Получается, что есть. Яблоки, яблоки, яблоки, горы, яблоки, Медео… Много интересных ответов про собственно яблоки: какие на запах, на цвет, на вкус, где и как выращивались, куда подевался знаменитый алма-атинский сорт. И совершенно замечательный ответ: «маленький Ташкент» — от Михаила Книжника. (Были еще любопытные ответы — но единичные, не входящие в разряд стереотипов, а меня интересовали именно стереотипы, или штампы.)

- Кто-то, помнится, назвал Юрия Домбровского (я тоже хотел, но не успел, пришлось просто «лайкнуть»). Вот он, на ваш взгляд, не тянет на роль если не законодателя, то одного из «делателей», «ткачей» алма-атинского текста?

— Да, безусловно, и ткач, и певец Алма-Аты: «…весь город один сплошной сад, — сад яблоневый, сад урючный, сад вишневый, сад миндальный…». Домбровский, с одной стороны, тиражирует расхожие ассоциации об Алма-Ате (яблоки, горы, воздух, тополя); при этом размыкает существующие клише, дополняет, углубляет (в «Хранителе древностей» он, как фольклорист, предлагает читателю расхожие сюжеты — «фабулаты» — об удаве, пожирателе алма-атинских яблок); с другой — вплетает в «текст» свое видение, свою трактовку различных алма-атинских локусов и их загадок.

Николай Каразин, 1874 год- Теперь — о главном фигуранте ваших последних исследований. Каразин — впервые это имя я услышал от Марка Вайля: он даже хотел ставить спектакль по роману Николая Каразина. Расскажите о вашей первой встрече с этим «прозёванным» автором.

— Каразин — один из первых русских, один из первых колонизаторов и писателей, который открыл Туркестанский край тогдашнему читателю, не только русскому, но и европейскому: его много переводили еще при жизни.

Я о нем узнала случайно. Описывала в «Живом журнале» свои впечатления о колониальном романе советской писательницы Анны Алматинской. Один из комментаторов, блогер под «ником» rus_turk, упомянул прозу Каразина как яркий образец колониальной литературы. С этого момента началось мое увлечение Каразиным. В Российской государственной библиотеке заказала его собрание сочинений, чтобы убедиться, что они есть — все двадцать томов прозы, и удивиться: как же — есть, но мало кто об авторе знает. Последнее подтвердил опрос коллег-филологов. Выяснилось, что о Каразине знают искусствоведы — но как о художнике, а его литературное творчество в полном забвении. Тем не менее нашлись энтузиасты, издавшие в 1993 г. том избранных сочинений Каразина. По какому-то внерациональному сюжету сложилось так, что очень скоро я стала обладателем собрания сочинений Каразина, того самого, двадцатитомного, изданного П.П.Сойкиным в 1905 г. в виде книжного приложения к журналу «Природа и люди». Книги прибыли ко мне из Ростова-на-Дону, в каждом из томов стоит экслибрис: «Библиотека В.В.Добромыслова», на полях есть редкие и аккуратные пометки простым карандашом.

Немалое количество небольших по объему произведений Каразина не спеша оцифровывает упомянутый rus_turk и публикует в своем ЖЖ (все каразинские тексты существуют в старой орфографии, так что это труд энтузиаста и культуртрегера). Если судить по откликам и комментариям читателей журнала rus_turk’а, проза Каразина вызывает немалый интерес, к которому — в моем случае — примешивается оторопь. Это особая проза — этнографическая беллетристика. Каразин в литературе — открыватель туркестанских земель, также он показал контекст этого «открытия» — кровавый и жестокий. Вероятнее всего, именно эта каразинская тональность не вписывалась в пропагандистскую якобы цивилизаторскую нишу Советов, поэтому читатель ХХ века и прозевал Каразина.

— Какие атрибуты (словечки, выражения, этнографизмы, будущие «стереотипы»...) туркестанского текста вошли в русскую культуру благодаря Каразину?

— В русскую литературу вошел, прежде всего, образ дервиша — этакий шпион, вредитель. Это одна ипостась дервиша, есть и другая: аскет, мистик, искатель совершенной формулы жизни; но первая — точно от Каразина.

- Многажды упомянутый в вашей книге венгр Арминий Вамбери — как раз такой «шпион»? Или его роль была шире — сродни каразинской?

— Арминий Вамбери — филолог, его интересовал, помимо прочего, язык: существовала гипотеза о родстве венгерского и тюркских языков. Видимо, для поисков общего языкового истока он и отправился на Восток. Под угрозой разоблачения и казни, в прикиде дервиша, он попал в Хиву, Бухару и т.д. Его предшественникам из Европы за это рубили головы. Опубликованная сначала на английском, потом на немецком языке и вскоре переведенная на русский, его книга «Путешествие по Средней Азии» (1864 и 1865 гг.), несомненно, оказала влияние на русских востоковедов. Маска дервиша, которую носил Вамбери десять месяцев, позволила увидеть и описать то, чего до Вамбери европейский мир не знал.

Насчет сходства с Каразиным — не думаю. Вамбери — в чистом виде ориенталист, его позиция (и поза) — над, то есть Восток для него, хоть и интересен, однако нуждается в европейском цивилизаторстве. С Каразиным не все так однозначно. Он считает, что Восток имеет свою, другую культуру, которую совсем не надо цивилизовать, исправлять. Не прямо — опосредованно у Каразина высказана мысль, что завоевателей туда никто не звал. Он пытается не учить и править, а понимать и уважать.

Для своих современников-литераторов Каразин стал настоящим донором: подарил массу ситуаций, ракурсов, кульбитов, в основе которых лежит столкновение двух разных культур, территорий и проч. Среди стереотипов, ставших таковыми после наблюдений Каразина, — это излюбленная поза среднеазиата «на корточках», благодарственное прижимание «руки к желудку», застолье «без ложки». Скажем, восточная особенность запихивать плов руками в рот — не новость. Но ведь когда-то это было откровением, в частности, для Каразина, который неоднократно описал этот «этнографизм», ныне — уже почти «экзотизм» (поскольку он вот-вот исчезнет) на пловной территории.

Каразин бесконечное количество раз описывает кухню: блюда, напитки; курительные смеси. Ну и множество этнографических бытовых особенностей и социальных институтов; помимо прочего, некоторые социальные роли. Не знаю, как вы, а я помню бытовавшее в Ташкенте слово «малай» (опрашивала — поколения моложе меня этого слова уже не знают). В быту часто приходилось слышать: «работаю как малай», «найми малайку», «малаи были при Николае» т.д. Каково было увидеть это слово у Каразина — в многочисленных фрагментах его прозы!.. Возникло ощущение единого с Каразиным словесного пространства, сроком в сто лет, которое я застала. Да много чего описал Каразин: ведь он был в составе первого многочисленного «десанта» в Туркестанский край и самый знаменитый из пишущих; что он увидел, зафиксировал, а после опубликовал — то и стало мозаикой представлений о небывалом для русского глаза и уха феномене. Был дан старт «туркестанскому тексту» русской культуры.

- ...который «пишется» и по сию пору?

— Ну да, пишется, то есть транслируется, живет в умах в виде стереотипов/представлений о тех временах и нравах.

— Выходит, однажды начавшись, «текст» уже никогда не кончается?

— Почему же, кончается. Вот ташкентский почти завершен. Его помнят/знают только советские поколения. Новые (я не раз устраивала опросы) не знают о Ташкенте НИ-ЧЕ-ГО. Ташкентский текст — это гербарий, кусок культуры былого. Туркестанский текст ждет такая же судьба.

Беседовал Санджар Янышев

Международное информационное агентство «Фергана»

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.