mknizhnik

Category:

МАРК ЗАЙЧИК ПРО ЭЛИ ЛЮКСЕМБУРГА

Слово о бойце, писателе, послушнике

Марк Зайчик


Он прежде всего был страстный человек, цельный и последовательный. У него был свой путь, своя цель, к которой он шел все годы своей жизни там и тут, в Иерусалиме. Илья прекрасно знал, чего хочет добиться и упрямо добивался своего. Выскажу предположение, что писатель Илья Мотелевич Люксембург в последние годы своей жизни пробивался к истине, касался ее и вероятно прикоснулся к ней. Это мое частное мнение, надеюсь, имеющее право на существование…

Прекрасно помню тот день, когда и где я увидел боксера 2-го среднего веса Илью Люксембурга впервые, Это произошло в июне 1973 года в боксерском клубе «Бейт а-ноар а-иври» в Иерусалиме, в квартале Катамон. Был иерусалимский вечер, но еще не стемнело.  Я зашел в новенькое прекрасное здание из иерусалимского камня, спустился вниз по свежевымытой лестнице и попал в боксерский зал. На низкой скамье у стены сидело несколько парней, которые бинтовали кисти рук. На высоком стуле у шведской стенки сидел огромный человек в футболке с надписью «Нью-Йорк». У него были синеватые губы, выпуклые глаза, необъятные плечи. «Меня звать Игаль,  - сказал он. - Я перс из Тегерана, я чемпион Азии по боксу в тяжелом весе, запомни это», - пояснил Игаль. Конечно, я запомнил все. Он выглядел свирепо, но человек был по жизни добродушный, многое понимал, никого не пугал. Его квалификация тренера оставляла несколько вопросов, на которые не было ответа. Он сказал мне переодеваться.
Я присел на скамью и начал одевать спортивную форму. Ко мне подошел рослый молодой мужчина, длиннорукий, коротко стриженный, с челкой, мощный и опасный. Он твердо смотрел на жизнь серыми, небольшими и дерзкими молодыми глазами. «Меня звать Илья, я тебе сейчас объясню, что здесь к чему, покажу некоторую основу. Руки у тебя неплохие, годятся, суставы тоже ничего. Я сам из Ташкента. А ты, как тебя звать, откуда приехал?», - спросил он меня. «Рэб Ицхака Зильбера знаешь?» - полюбопытствовал он. Я сказал ему, что мой отец регулярно учит с рэб Ицхаком отрывки Гемары. «Они дружат, им есть, о чем говорить». Рэб Ицхак был цадик, замечательный человек, в реальное существование такого советским людям поверить было трудно. Но он был, конечно. Его любили.

Мы поговорили с Ильей еще немного. На голове его была вязаная кипа, выглядел он естественно с кипой, никакой экзальтации, гармоничный боец. Мы выяснили, что живем в городе буквально напротив друг друга. Он жил в Маалот Дафна, а я через дорогу, в Рамат-Эшколе, с родителями у сестры. Мы приехали в Иерусалим месяц назад в конце мая, а Люксембург с родителями, женой и братом Яшей за год до этого, в апреле 1972 года. Он сказал мне также, что бывал прежде в Ленинграде и кое с кем знаком, кого я знал в городе тоже. Его знакомые были не спортсменами, скорее наоборот. Своими словами Илья удивил меня, все это вместе создавало неожиданный образ: профессиональный боксер, религиозный послушник, писатель. Как все это сочеталось в нем вместе, было мне не совсем ясно.
Илья показал мне боксерскую стойку, объяснил, что мог. Тренер Игаль зычным голосом объявил о начале разминки, и мы все, человек 17, побежали друг за другом по кругу. Этот Игаль ко всему был ревнив, второго тренера в зале он выносил с трудом, но человек, повторю, он был неплохой.
Потом все работали на мешках, надев, для этого, так называемые, блинчики на кисти рук. На работу Ильи было смотреть также увлекательно и интересно, как и говорить с ним. Это был собранный и быстрый атлет, руки его летали в трех плоскостях, от серий его по большой амплитуде резко двигались новенькие мешки фирмы Everplast. «Давай, ты теперь», сказал Илья и показал, как надо бить, уклоняться от встречных ударов, нырять под руку, бить боковые и так далее. Он показал мне прямой удар снизу, опасное оружие в бою. «Это Енгибаряновский удар», объяснил он. Енгибарян Владимир был советский олимпийский чемпион, напомню. Показал удары на отходе, показал, как бить крюки справа и слева… «Поможет жить», - добавил Илья без улыбки.Вообще за эти два часа я узнал о боксе, в частности, и о жизни довольно много. Обратно мы ехали на 4-м автобусе вместе, Илья вышел на остановку раньше меня. Совершенно не было жарко, все-таки Иерусалим, среднегорье и потом июнь. Настоящая жара начинается в Израиле в июле-августе, как известно. Тогда начиналась, отметим, чтобы быть совсем точными. Теперь же жарко всегда в еврейской стране, или холодно, как смотреть. «Заходи, попьем чаю», сказал он мне при расставании. На другой день я зашел к нему, точнее к ним с Ханой и новорожденной дочкой Дворой.
Параллельно происходило и наше общее знакомство с Владимиром Фромером. Володя, с его безграничной любовью к литературе и спорными разговорам о ней, привнес нашим встречам столь необходимую для всех значимость. Он же познакомил нас с совсем новым репатриантом из Москвы 38-летним Анатолием Якобсоном, темпераментным, громогласным, нетерпимым правозащитником и литературоведом. Якобсон в юности успешно занимался боксом, был чемпионом Москвы по юношам, что для такого спортивного города в те столь далекие 50-е годы, значило очень много. Якобсон около 10 лет работал учителем литературы в московской школе, занимался переводами и правозащитной деятельностью. Писал стихи. В том же 73-м году в нью-йоркском издательстве Чехова у Якобсона вышла книга "Конец трагедии» о стихах поэта Александра Блока.
По словам Толи, на репатриации в Израиль настаивал и настоял его 13-летний сын, Александр Якобсон.
Потом в октябре 73-го как гром среди ясного неба началась война Судного дня. Фромера призвали, и он вместе со своей родной Иерусалимской бригадой отправился на юг. Там Володя был ранен в Синае, после чего лежал дома в гипсе, играл в шахматы с Якобсоном, слушал Высоцкого и выглядывал во двор посмотреть на осенний дождь. Все это под доступный коньячный напиток «Экстра файн», который сегодня днем с огнем не сыскать. Другие вина красят нашу жизнь теперь. У каждого времени свои напитки, правда?!
Илюшу в армию не взяли, меня тоже не взяли, раздраженный толстый штабной майор просто прогнал нас из столичного военкомата напротив рынка Маханэ Йегуда со словами «нечего тут делать, еще хватит на вас войн, вояки». Все объяснялось тем, что мы просто еще не служили здесь, а Гриша Люксембург уже прошел курс молодого бойца (тиронут) в дальнобойной артиллерии, стал водителем танка. Якобсон и Илья работали в те дни в пекарне, подменяя призванных в армию мужчин. Израиль был тогда совсем небольшой, и людей не хватало на все. Илья еще успел вместе с отцом, Мордехаем Люксембургом, отвезти брата Гришу на переднюю линию Северного фронта. Эта поездка с Гришей к озеру Кинерет в совершенно космический пейзаж с бесконечной колонной, сожженных сирийских танков, мчавших с Голан вниз и остановленных ценой большой израильской крови, произвела огромное впечатление на Илью. Люксембург не любил говорить об этом, обо всем этом можно было догадываться. Гриша был ранен на той войне, получив осколок в челюсть. У него заклинило снаряд, он вылез наружу и словил осколок. Как в боксе все случилось, раскрылся и получил… Гриша написал после войны потрясающую песню.
В ней были такие слова: «И пепел сожженной пехоты, хоронит осенний туман...Голанские злые высоты - лишь камни, война, да бурьян»...

И еще две истории. В 72-м году братья Люксембурги (тренер Илья) были включены в сборную страны на матчевую встречу против сборной Дании. На следующий день газеты в стране вышли под заголовками: «Братья Люксембурги против сборной Дании».
Летом 72-го года братья готовились к Мюнхенской Олимпиаде. Получили спортивную форму, костюмы, писали они брату. Гриша оставался в Ташкенте. Потом он перестал получать письма из Израиля, «Коль Исраэль» был наглухо заглушен, все было перекрыто. Затем сообщили об убийстве израильтян на Олимпиаде террористами. Гриша сходил с ума, бегал по городу и пытался узнать правду про братьев. Никто ничего не знал. Потом приехали из Мюнхена спортсмены, с которыми Гриша дружил еще со сборной Узбекистана. Он разыскал одного парня в парилке, снимавшего напряжение и вес. «Скажи, что с моими братьями? Ты их видел?» спросил он парня. Тот опустил глаза: «Я их видел в Мюнхене, не хочу говорить об этом». Гриша встречал каких-то людей, которые говорили ему, что читали имена братьев в списках погибших – в Мюнхене были убиты террористами 11 спортсменов. Уже потом выяснилось, что боксеров не послали на Олимпиаду из-за бюджетных проблем. Тогда Израиль был очень беден, было не до спорта евреям. Божья рука, нет?!
Тогда же Гриша получил разрешение на выезд и улетел к братьям и родителям на родину.
Илья очень красиво двигался. Этот громоздкий человек как бы осторожно скользил по полу или брезенту ринга. Он наблюдал своего соперника, улавливая малейшие нюансы и готовя удар, который мог прилететь неожиданно и разяще, как бы из ниоткуда. Он рассказывал, что его любимый наставник, американский еврей Сидней Джаксон, приехавший рубиться за Советскую власть наивный легковес из Нью-Йорка, учил его: «Твои руки – это стальные шарики на веревке, ты должен быть неожиданным во всем и прежде всего в ударе». Вот Илья и был неожидан в боксе – важнейшее качество для бойца. Лучшим боксером всех времен он считал Мухаммеда Али, никакие подробности интеллектуальной жизни чемпиона мира в тяжелом весе Илью не интересовали. Али был, напомню, жутким антисемитом. «Жалит как пчела, парень, великий боксер, таких больше нет», - говорил Илья про Али с восхищением, опуская другие детали, как ненужные. Он очень ценил в людях талант.
Профессиональный спортсмен, Люксембург боксировал в нескольких советских республиках. Как рассказывал мне мой товарищ, бывший житель славного города Львов, большие чувства небывалого подъема охватывали зрителей, когда они слышали зычный голос диктора во Дворце спорта – «на ринге боксеры второго среднего веса Люксембург и Циммерман, оба в бело-голубой форме спортивного общества «Динамо».
Илья гордился своими братьями, обожал родителей, восхищался еврейским государством, любил жену, трепетал перед Создателем, учился, думал о будущем, жил по Закону…

Добавлю еще несколько необходимых слов. Илья Люксембург сумел реализовать, по моему мнению, свои жизненные планы. Он написал несколько очень хороших книг, создал семью, вел свой люксембургский клан уверенной, непреклонной рукой, служил Творцу и стране, был признан читателем, учил Книгу, наблюдал и видел насквозь жизнь… Вы спросите, а что же нужно еще? Как говорили наши старики «Зиндикт ныт», что значит «не гневите Бога, братья».
Но сердце все равно болит, потому что есть в жизни вещи, с которыми невозможно жить дальше и уж, конечно, нельзя соглашаться и принимать…


Отсюда

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.