mknizhnik

Category:

ДЯДЯ ПЕТЯ (П.И. ТАРАТАКОВСКИЙ)

Второй раз в жизни принял участие в научном филологическом мероприятии. Элеонора Федоровна Шафранская задумала, собрала, вложила много души  издала книгу, посвященную старшему поколению литературоведов, ушедшим учителям и наставникам. Стараниями ЭШ там оказался и мой текст. К нему даже подверстан текст о Ирине Служевской, дочери Тартаковских.

Прекрасно сознаю, что мое сочинение никаким боком не научное, но  рад, что оно вышло в такой компании. Книга  называется прекрасно: «Старик Державин...»

М.Ю. Книжник

ДЯДЯ ПЕТЯ

(ПЕТР ИОСИФОВИЧ ТАРТАКОВСКИЙ)

Статья посвящена личности и творчеству П.И. Тартаковского (1926–2015), литературоведа, доктора филологии, автора монографии о Дмитрии Кедрине, специалиста по восточным мотивам в русской поэзии XX в., наиболее подробно осветившем эту тему в книгах о В. Хлебникове, С. Есенине, И. Бунине.

Ключевые слова: Тартаковский, Ташкент, Хлебников, Есенин, Кедрин.

M. Knizhnik

UNCLE PETYA

(PYOTR IOSIFOVICH TARTAKOVSKY)

The present article is devoted to the personality and work of P.I. Tartakovsky (1926–2015), literary critic, doctor of philology, author of a monograph on Dmitry Kedrin. The study of oriental motifs in Twentieth-century Russian poetry was one of Tartakovsky’s main academic interests. He analysed this topic extensively within his books about V. Khlebnikov, S. Yesenin, I. Bunin.

Key words: Tartakovsky, Tashkent, Khlebnikov, Yesenin, Kedrin.

1.

Петр Иосифович Тартаковский (1926–2015). Литературовед, доктор наук, автор первой и —долгие годы — единственной монографии о Дмитрии Кедрине, библиографии восточных мотивов в русской поэзии, книг о восточной теме в творчестве Хлебникова, Есенина, Бунина. Он был одним из создателей Музея Есенина в Ташкенте, с годами превратившегося в важный центр русской культурной жизни города.

2.

Тартаковские присутствовала в моей жизни всегда, сколько я себя помню. Дядя Петя был самым громким и экстравагантным из всех родительских друзей, собиравшихся у нас дома, на Курской. Он театрально падал поперек гостиной, когда я стрелял в него из игрушечного пистолета. Потом вставал и предлагал пострелять в других гостей: «Посмотрим, смогут ли они повторить».

У него было «высокое лицо», та смесь нервности и аристократизма, которое делало его отчасти похожим и на Смоктуновского, и на Бродского.

Был лыс и длинноволос одновременно. «Чтобы студентки лучше слушали» — объяснял он свою прическу.

По периферии самого раннего детства прошли какие-то их, родителей и «Тартиков», общие друзья, через которых и произошло знакомство. Трогательная надпись на книге о Кедрине отражает удивление и радость дяди Пети, обнаружившего на полке у новых знакомых собственную книгу, изданную хоть и московским «Совписом», но тиражом по тем временам невеликим. Книгу он надписал. Общие друзья обще рассеялись еще до моего совершеннолетия.

Он был на год, что ли, младше моего отца, но это уже было иное, не воевавшее поколение. Родился в украинском местечке. Местечко-то было еврейское, но находилось в Украине. В Ташкент попал в эвакуацию. Работал электриком, филфак САГУ был позже.

Эта дружба сопровождала моих родителей по всем извивам жизни нашей семьи. С класса восьмого стали выслушивать и меня. Оба они, Лидия Анатольевна и Петр Иосифович, были хорошими слушателями, заинтересованными. Жили Тартаковские на первом квартале Чиланзара, который быстрее прочих новостроек зарос деревьями по самые крыши четырехэтажек и превратился в нормальный ташкентский район, с жемчужным свечением летних сумерек. Гостевание у них становилось все интереснее и интереснее для меня. Новые имена, новые, определившие многое в жизни, знакомства, новые книги.

«Понимаете, вся эта семья, каждый из них, были гораздо более талантливы в жизненных каких-то проявлениях, чем в своих текстах» — написал мне один литератор, бывавший, как и я, в доме Тартаковских в годы своей юности.

3.

Его помощь ощутили на себе многие поэты и прозаики, ставшие потом известными. Сентиментальных чувств к Тартаковскому они, тем не менее, не сохранили. Резкость и саркастичность Петра Иосифовича тому причиной.

Лет в 17 принес на его суд свои листочки и я. Приговор был суровым. На мой сегодняшний взгляд — даже излишне. Особо, помню, досталось строчке «Храни, о Провидение, друзей». Я уходил убитым. Но постепенно, нарастив свежий функциональный слой на израненной душе, нес новую порцию в надежде на одобрение, на разрешение отнести стихи в альманах «Молодость», выходивший в Ташкенте дважды в год. Тартаковский был членом редколлегии. И снова, поскуливая, уползал восвояси.

Году в 1983 редколлегию альманаха подвергли чистке. А в 1984 там вышла моя первая подборка. Свою надпись на экземпляре, подаренном Тартаковским, помню до сих пор: «Тете Лиде с любовью, а дяде Пете — с благодарностью за то, что он наконец покинул редколлегию».

4.

Раз в несколько лет мы получали от Петра Иосифовича новую книжку, радовались, поздравляли. Я даже обчитывал потом какое-то количество текста вокруг стихотворных цитат. И не могу сказать, что чтение меня увлекало.

А еще меня раздражало, например, что в книге критических статей есть текст об обласканном Раиме Фархади, но нет текста о его сопернике Александре Файнберге. Да и остальные персонажи не казались мне такими уж интересными.

В книге «Свет вечерний шафранного края» главу о влиянии Есенина на узбекскую поэзию воспринял как дань советскому принудительному интернационализму.

5.

Застрявшие в памяти осколки и обрывки иногда дают правильную подсветку, подчеркивая характер и достоинство.

В начале 80-х Тартаковский, вернувшись из Москвы, куда ездил по предотъездным хлопотам дочери, рассказывал о гостинице «Космос». Это был отель, построенный к Олимпиаде на западный манер и нацеленный на иностранцев. Мы с родителями, никогда не бывавшие за границей, слушали с интересом. Очередь дошла до описания разносолов включенного в стоимость номера завтрака. Повторяю, это все было тогда в диковинку.

– И что же ты взял, Петя? — спросила мама.

– Как что? Я всегда завтракаю творогом со сметаной.

В Ташкенте было принято рано утром съездить на Алайский базар, купить у аккуратных немок свежий творог и густую честную сметану.

6.

Когда ушли мои родители, сначала папа, а потом вскоре — и мама, Тартаковские остались друзьями, уже моими. Потом пошла вразнос империя, в которой мы жили, и они последовали за океан, вослед единственной дочке Ирине и ее мужу. Потом мы стали ссориться, вот так — через полмира, горько, обидно, но все же — о литературе. Когда меня напечатали в «Знамени», Тартаковский написал: «Видел твою публикацию. Порадовался за тебя. Посетовал на нынешний уровень толстых журналов. Посочувствовал Григорию Яковлевичу (Бакланову), вынужденному печатать такое говно. Не понимаю того значения, которое ты придаешь этой вещи». Я в ярости отвечал: «Это не страшно. Вы должны смириться с тем, что мало понимаете в литературе».

7.

В 2006, попав впервые в Нью-Йорк, я решил презреть список обид, позвонил. Мы встретились и обнялись. Я узнавал картины, полки, книги, памятные мне по чиланзарской квартире. Сидели на кухне, Лидия Анатольевна сделала блинчики.

Я рассказывал о своей Ташкентской антологии. Петр Иосифович заинтересовался и посоветовал посмотреть в его книжках. Я увидел, как напряглось его лицо, когда он услышал, что не все они приехали со мной в Иерусалим. Кипевшая во мне в пору отправки книг обида перенаправила половину из них в университетскую библиотеку. Я помню, как молодые поэты таскали в грузовичок стопки книг, журнальные подшивки, папки с вырезками.

Но, тем не менее, Тартаковский прислал письмо со списком малоизвестных поэтов, у которых следует поискать ташкентские тексты. Этот список стал началом моего глубокого погружения в мир забытых имен и ветхих сборников.

А потом были годы тяжкие, отчаянные. Заболела Лидия Анатольевна. Заболела и умерла дочь, Ира, красивая и яркая Ирина Служевская, вослед родителям ставшая литературоведом, писавшая об Ахматовой и Бродском. А потом ушел и Петр Иосифович, дядя Петя.

8.

Вместе с ним ушел большой кусок моей жизни. Ушел прежний Ташкент, такой уютный, спокойный, приспособленный для человека, с узорной тенью от больших деревьев на тротуарах.

А я продолжал свое путешествие в ташкентскую поэзию прежних лет. Сначала список Тартаковского привел меня в библиотеку Навои, главную в Узбекистане.

Сборников 20-х годов там не оказалось, но зато попался альманах «Молодой Узбекистан», изданный в 1951 году. А в нем стихотворение дяди Пети «Твое тридцатилетие»:

Где б ни был ты, куда б ни шел —

Летят слова, поют, как птицы:

Орденоносный комсомол,

Тебе сегодня стало тридцать!..

И дальше в том же духе на две страницы энциклопедического формата.

Я, помню, подумал, что писавший так в двадцать пять мог бы быть менее саркастичным к стихам семнадцатилетнего. Но сам устыдился этой мысли. Ибо понимал, что путь, проделанный Тартаковским и моим отцом, был гораздо сложнее. Они, родившиеся в середине двадцатых, в маленьких городах и местечках, воспитанные советскими мифами и формулами, плакавшие в день смерти Сталина, должны были пройти ломку, переродиться, чтобы начать отличать правду от лжи, выработать в себе истинное понимание истории страны и ее литературы. Мне было легче: я начинал с их прозрений. Теоремы, которые они доказывали, ломая себя, для меня были уже аксиомами.

И не случайно Петр Иосифович уже через несколько лет после трескучей оды комсомолу выберет для своей кандидатской диссертации персонажа наименее идеологизированного из доступных на тот момент, даже, пожалуй, скрыто, эстетически антисоветского — Дмитрия Кедрина.

9.

Составление антологии все меньше напоминало легкую прогулку по местам детства. Все явственней проступала временность, конечность ощущения русской поэзией Востока домом. Мне нужно было прочитать тех, кто понял это еще раньше, чем я.

Я стал выписывать через сайт букинистов книги Тартаковского. Книжки, которые остались в Ташкенте, уплыли на грузовичке в библиотеку университета. Выписывать и читать.

Сначала я осознал очарование неброских стихов Натальи Буровой, героини одной из его статей.

Потом была книга о приезде Есенина в Среднюю Азию. В ней обнаружил, как долго и кропотливо Петр Иосифович собирал материалы для небольшой, в сущности, книжки. Записи разговоров с очевидцами в старом Ташкенте, еще целом, не уничтоженном землетрясением. Значит,  в начале 60-х он уже понимал важность таких свидетельств. В разговорах всплывали детали, имена, вспышки симпатий и неприязни, споры далекого 1921 года. За каждым именем в перечне вставала судьба, столь необходимая, чтобы антология превратилась из сухого свода стихотворных текстов в живую дышащую картину, развернутую во времени. Александр Ширяевец, Павел Поршаков, Семен Оков заняли в ней свои места.

И, наконец, пришел черед библиографии «Русская поэзия и Восток». Проходя страницу за страницей, я не только уносил в клюве новых персонажей, но и видел те тропинки, по которым шел Тартаковский 45 лет назад. Я осознавал усилия по сохранению запрещенных имен, запрещенных стихов, запрещенных тем. Там были ссылки на Гумилева, на стихотворные переложения Корана, на стихи о Земле Израиля. Сегодня я понимаю, что «протащить» это всё через рогатки ценуры в 1975 году было ой как непросто.

10.

Нужно сказать, что заказ книг — дело достаточно хлопотное. Необходимо успеть до закрытия попасть на своенравную израильскую почту, отстоять очередь, перевести деньги. Потом, когда посылка наконец приходит, нужно попасть на пункт выдачи до раннего его закрытия.

Но последняя из полученных мной книг оказалась самой труднодостижимой. Московский продавец почему-то пересылал книги в тель-авивский магазин, откуда ее и надо было забирать. Да только вот тель-авивский магазин находился в здании центрального автовокзала. Все годы тель-авивская автостанция была синонимом неблагополучия, криминала, дешевых проституток, наркоторговли. В последние годы ситуация усугубилась инфильтрантами из Судана и Эритреи. Израильтяне без особой на то нужды стараются в этом районе не показываться. Вот туда я и отправился за дяди-петиной книжкой. Не буду описывать свои блуждания по полутемным лабиринтам — готовым декорациям для сьемок триллера. Это путешествие я ощутил как явную месть за пренебрежение, проявленное некогда к книгам Петра Иосифовича.

Магазин я в конце концов нашел, и книгу получил. И даже осознал, что мы квиты.

Книги П.И. Тартаковского

Тартаковский, П. Дмитрий Кедрин: жизнь и творчество. М.: Сов. писатель, 1963.

Тартаковский, П.И. Поэзия пустыни и весны: (Литературоведч. очерк). Ташкент: Издательство литературы и искусства, 1974.

Тартаковский, П.И. Русская поэзия и Восток. 1800–1950. Опыт библиографии. М.: Наука, 1975.

Тартаковский, П.И. Русская советская поэзия 20-х — 30-х годов и художественное наследие народов Востока. Ташкент: Фан, 1977.

Тартаковский, П. В поисках главного: Литературно-критические статьи. Ташкент: Изд. литер. и иск. им. Гафура Гуляма, 1978.

Тартаковский, П. Свет вечерний шафранного края (Средняя Азия в жизни и творчестве Есенина). Ташкент: Изд. литер. и иск. им. Гафура Гуляма, 1981.

Тартаковский, П. Русские поэты и Восток: Бунин, Хлебников, Есенин: Статьи. Ташкент: Изд. литер. и иск. им. Гафура Гуляма, 1986.

Тартаковский, П.И. Социально-эстетический опыт народов Востока и поэзия В. Хлебникова. 1900–1910 годы. Ташкент: Фан, 1987.

Тартаковский, П., Каганович, С.Л. Русскоязычная поэзия Узбекистана на современном этапе. Ташкент: Фан, 1991.

Тартаковский, П.И. Поэзия Хлебникова и Восток: 1917–1922 годы. Ташкент: Фан, 1992.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.