mknizhnik (mknizhnik) wrote,
mknizhnik
mknizhnik

Categories:

Михаил Ромм "Устные рассказы"

Книгу Михаила Ромма «Устные рассказы» я видел и даже как-то не подробно так, прочитал. Мне в ту пору такого рода воспоминания пришлись не впору. Слова о том, что книга сделана по магнитофонным записям прошли по обочине сознания.

                                                        Romm
И вот я эти записи прослушал.  Почти 6 часов звучания и, если сверяться с книгой, это – примерно половина Совсем иной коленкор, доложу я вам.
Ну, во-первых, голос. Голос учителя, отца, старшего брата: взрослого, умного, все понимающего. Тембр такой, что сразу становится понятно зачем молодым Данелии и Таланкину в свой первый – один на двоих - фильм понадобилось звать мастера читать закадровый текст. А тут не писаный текст, тут - полив, треп.
Богатый язык, свободная речь, вышколенная многолетним профессорством и множество точных формулировок, выдающих опыт  человека, занятого претворением текучей жизни в художественный продукт. Быстро, уверенными мелкими штрихами создаются убедительные портреты.

Вот художник Пластов, не простой, не однозначный.


А в первый день, если я не ошибаюсь, было еще выступление Пластова, очень забавное. Вышел такой человечек с проборчиком, скромненький, не молодой и не старый, глуховатый, или притворявшийся глуховатым, с простонародным говорком таким, и начал, беспрерывно кланяясь, благодаря партию и правительство, и лично Никиту Сергеевича Хрущева, рассказывать самые удивительные истории.
   Начал он так:
   Вы знаете, Никита Сергеевич, после того заседания на Ленинских горах я, воодушевленный, восхищенный, старался запомнить все. Ведь это ж историческое событие. И вот, записал себе заметки и поехал к себе, где я живу (я живу далеко, в глубинке, там у нас совхоз, колхоз когда-то был), еду и в поезде все повторяю, чтобы не забыть, и ваши слова и слова товарища Ильичева, и что говорилось, и как говорилось. Приезжаю, ну, меня на станции на санях встречает Семен, он старик уже теперь, окладистый. Когда-то я его пастушенком написал. Приятель мой. Сел я, и все жду, что он заговорит со мной об этом великом событии на Ленинских горах. А он все не заговаривает, не заговаривает. Так, говорит, кто болен, кто здоров, кто умер, кто жив, – как, что.
   Я ему говорю: «Что ж ты меня не спрашиваешь про событие-то?» – «Какое событие?» – «Ну, на Ленинских-то горах совещание интеллигенции с правительством, художников». Он говорит: «А что, тебе влетело, что ли?» Я говорю: «Да нет, я, наоборот, на коне, другим влетело – абстракционистам, они оторвались от народа». Он говорит: «Как – оторвались от народа? Они что, из иностранцев или графов?» – «Да нет, свои, но оторвались, говорю. Да вы что, газеты-то читаете?» А он мне: «Которые читаем, которые так раскуриваем».
   Приехал я к себе, ну никто ничего не знает, Никита Сергеевич. Там не только что абстракционизм или там сюрреализм, там и что такое реализм, никто не понимает. Учительша ко мне пришла, просит: «Дайте мне хоть Репина какую-нибудь репродукцию, показать ребятам. Я же не знаю, чего объяснять-то».
   Ну, собрались мужики, я им говорю, они говорят: «Ты поговори с таким-то, с Удиновым, он на почте работает, он все читает, все знает, мы в этом деле не понимаем». И спрашивают меня: «А что этим художникам, платят?» Я говорю: «Платят». «И хорошо платят?» – «Да платят». Они говорят: «Это чудно, мы вот уж который месяц только галочки ставим, зарплату не получам, а тут, оторвавшись от народа, а платят!»
   И вот в этом роде он все говорил. Его Хрущев пытался прерывать, вставлять замечания, он повернется: «Ась? Да-да, вот я и говорю!»
   Вот, например, такой эпизод:
   Приказали мне доярку такую-то написать. Я посмотрел на нее и в фас, и в профиль. Ну, ничего нет в ней ни героического, ни романтического, ни реалистического, – ну как ее писать?
   Хрущев его прерывает:
   Я б ее так на вашем месте написал, чтобы эта самая доярка была бы и героической, и романтической, – вот что такое искусство.
   Пластов приставляет руку к уху:
   Ась? Ну, вот-вот, я и говорю, Никита Сергеевич, ничего в ней нет ни героического, ни романтического, писать-то и невозможно.
   Хрущев опять:
   Да я говорю – ее так можно написать…
   Пластов:
   Вот я и говорю: нет в ней ничего, Никита Сергеич. А вот, помню, писал я соседку – коз она у меня пасла, во время войны еще было, – поразило меня трагическое выражение лица. Пишу день, пишу два, пишу три, но времени-то мало – днем пасет коз, пригонит, уж скоро темнеет. Затянулся немножко портрет. Вот однажды она меня и спрашивает: «Скажи, долго ты еще портрет-то будешь делать?» Я ей говорю: «Да дня четыре». Она говорит: «Как бы мне не помереть к воскресенью». Да и померла.
   Из зала ему:
   От чего?
   Он говорит:
   От голода.
   И такую он стал картину деревни рисовать, все поддакивая Хрущеву и говоря: «Спасибо вам, Никита Сергеич», – клуба нет, спирт гонят цистернами, все безграмотные, в искусстве никто ничего не понимает. Эти все совещания никому не нужны. Такую картину постепенно он обрисовал, что жутко стало… Жутко стало.



Смотрите, в неполных 2 страницы уложился.

С настоящим мужеством, то есть абсолютно нейтрально, без эмоциональной окраски, не жалуясь, не красуясь, даже не посмеиваясь рассказывает о гонениях  и о почестях, выпавших на его долю.

Было это в дни смерти Сталина. Какая тогда была обстановка, все знают, помнят, то есть не все, а те, кто пережил. В кино, может быть, было чуть легче, чем в других областях, но все равно нелегко. Тяжело было быть евреем – ужасно, стыдно и страшно.
   А тут процесс врачей-убийц, много врачей знакомых. В общем, жутко было. Машина дежурила все время под окном. Каждый звонок ночью заставлял вскочить. Звук остановившейся машины – и сердце забьется; я чувствовал – долго не протянуть.


Когда такой текст произносится совершенно бесстрастно, это производит сильное впечатление.

И вдруг, словно нажимают на выключатель, ум гаснет и Ромм начинает нести сентиментальную и пошлую чушь, восхищаясь бедностью обстановки в квартире Ленина.

                                                    Romm2
Потом ум включается снова и про того же Ленина  он говорит чуждые мне, но вполне разумные вещи.

Или среди грамотной  и свободной речи  всплывают невообразимо местечковые ударения «зАголовок», «произвЕденье», которые я слышал только от собственной бабушки, но та по-русски стала говорить лет в 45, да еще в узбекском кишлаке, а до того обходилась идишем и украинским.

Интересным человеком был Михаил Ильич  Ромм, сумевший в  своей фильмографии совместить немую «Пышку», «Ленина в Октябре», «9 дней одного года» и «Обыкновенный фашизм», получивший пять сталинских премий, воспитавший Тарковского, Шукшина, Чухрая, Соловьева.                                                                                                        
                                                Romm1
                                   
Tags: аудио, евреи, живая пись, кино, книги
Subscribe

  • "ПРИНЦ-КОМСОРГ"

    Ирина Николаевна Овруцкая, переводчица с английского и французского на украинский и персонаж моей «Записной книги» рассказывала, что кто-то из ее…

  • ЗИЛЬБЕР

    ЗИЛЬБЕР Как хорошо, что он жив. Он соединяет меня с тем, что давно кануло. Его родители дружили с моей бабкой, известным в Запорожье…

  • КУРОРТНЫЙ РАССКАЗ

    КУРОРТНЫЙ РАССКАЗ В начале 70-х мы с мамой приехали в Миргород, это такой провинциальный курорт на Полтавщине. Какой был год? 75? 76? Сейчас…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments