?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Книгу Михаила Ромма «Устные рассказы» я видел и даже как-то не подробно так, прочитал. Мне в ту пору такого рода воспоминания пришлись не впору. Слова о том, что книга сделана по магнитофонным записям прошли по обочине сознания.

                                                        Romm
И вот я эти записи прослушал.  Почти 6 часов звучания и, если сверяться с книгой, это – примерно половина Совсем иной коленкор, доложу я вам.
Ну, во-первых, голос. Голос учителя, отца, старшего брата: взрослого, умного, все понимающего. Тембр такой, что сразу становится понятно зачем молодым Данелии и Таланкину в свой первый – один на двоих - фильм понадобилось звать мастера читать закадровый текст. А тут не писаный текст, тут - полив, треп.
Богатый язык, свободная речь, вышколенная многолетним профессорством и множество точных формулировок, выдающих опыт  человека, занятого претворением текучей жизни в художественный продукт. Быстро, уверенными мелкими штрихами создаются убедительные портреты.

Вот художник Пластов, не простой, не однозначный.


А в первый день, если я не ошибаюсь, было еще выступление Пластова, очень забавное. Вышел такой человечек с проборчиком, скромненький, не молодой и не старый, глуховатый, или притворявшийся глуховатым, с простонародным говорком таким, и начал, беспрерывно кланяясь, благодаря партию и правительство, и лично Никиту Сергеевича Хрущева, рассказывать самые удивительные истории.
   Начал он так:
   Вы знаете, Никита Сергеевич, после того заседания на Ленинских горах я, воодушевленный, восхищенный, старался запомнить все. Ведь это ж историческое событие. И вот, записал себе заметки и поехал к себе, где я живу (я живу далеко, в глубинке, там у нас совхоз, колхоз когда-то был), еду и в поезде все повторяю, чтобы не забыть, и ваши слова и слова товарища Ильичева, и что говорилось, и как говорилось. Приезжаю, ну, меня на станции на санях встречает Семен, он старик уже теперь, окладистый. Когда-то я его пастушенком написал. Приятель мой. Сел я, и все жду, что он заговорит со мной об этом великом событии на Ленинских горах. А он все не заговаривает, не заговаривает. Так, говорит, кто болен, кто здоров, кто умер, кто жив, – как, что.
   Я ему говорю: «Что ж ты меня не спрашиваешь про событие-то?» – «Какое событие?» – «Ну, на Ленинских-то горах совещание интеллигенции с правительством, художников». Он говорит: «А что, тебе влетело, что ли?» Я говорю: «Да нет, я, наоборот, на коне, другим влетело – абстракционистам, они оторвались от народа». Он говорит: «Как – оторвались от народа? Они что, из иностранцев или графов?» – «Да нет, свои, но оторвались, говорю. Да вы что, газеты-то читаете?» А он мне: «Которые читаем, которые так раскуриваем».
   Приехал я к себе, ну никто ничего не знает, Никита Сергеевич. Там не только что абстракционизм или там сюрреализм, там и что такое реализм, никто не понимает. Учительша ко мне пришла, просит: «Дайте мне хоть Репина какую-нибудь репродукцию, показать ребятам. Я же не знаю, чего объяснять-то».
   Ну, собрались мужики, я им говорю, они говорят: «Ты поговори с таким-то, с Удиновым, он на почте работает, он все читает, все знает, мы в этом деле не понимаем». И спрашивают меня: «А что этим художникам, платят?» Я говорю: «Платят». «И хорошо платят?» – «Да платят». Они говорят: «Это чудно, мы вот уж который месяц только галочки ставим, зарплату не получам, а тут, оторвавшись от народа, а платят!»
   И вот в этом роде он все говорил. Его Хрущев пытался прерывать, вставлять замечания, он повернется: «Ась? Да-да, вот я и говорю!»
   Вот, например, такой эпизод:
   Приказали мне доярку такую-то написать. Я посмотрел на нее и в фас, и в профиль. Ну, ничего нет в ней ни героического, ни романтического, ни реалистического, – ну как ее писать?
   Хрущев его прерывает:
   Я б ее так на вашем месте написал, чтобы эта самая доярка была бы и героической, и романтической, – вот что такое искусство.
   Пластов приставляет руку к уху:
   Ась? Ну, вот-вот, я и говорю, Никита Сергеевич, ничего в ней нет ни героического, ни романтического, писать-то и невозможно.
   Хрущев опять:
   Да я говорю – ее так можно написать…
   Пластов:
   Вот я и говорю: нет в ней ничего, Никита Сергеич. А вот, помню, писал я соседку – коз она у меня пасла, во время войны еще было, – поразило меня трагическое выражение лица. Пишу день, пишу два, пишу три, но времени-то мало – днем пасет коз, пригонит, уж скоро темнеет. Затянулся немножко портрет. Вот однажды она меня и спрашивает: «Скажи, долго ты еще портрет-то будешь делать?» Я ей говорю: «Да дня четыре». Она говорит: «Как бы мне не помереть к воскресенью». Да и померла.
   Из зала ему:
   От чего?
   Он говорит:
   От голода.
   И такую он стал картину деревни рисовать, все поддакивая Хрущеву и говоря: «Спасибо вам, Никита Сергеич», – клуба нет, спирт гонят цистернами, все безграмотные, в искусстве никто ничего не понимает. Эти все совещания никому не нужны. Такую картину постепенно он обрисовал, что жутко стало… Жутко стало.



Смотрите, в неполных 2 страницы уложился.

С настоящим мужеством, то есть абсолютно нейтрально, без эмоциональной окраски, не жалуясь, не красуясь, даже не посмеиваясь рассказывает о гонениях  и о почестях, выпавших на его долю.

Было это в дни смерти Сталина. Какая тогда была обстановка, все знают, помнят, то есть не все, а те, кто пережил. В кино, может быть, было чуть легче, чем в других областях, но все равно нелегко. Тяжело было быть евреем – ужасно, стыдно и страшно.
   А тут процесс врачей-убийц, много врачей знакомых. В общем, жутко было. Машина дежурила все время под окном. Каждый звонок ночью заставлял вскочить. Звук остановившейся машины – и сердце забьется; я чувствовал – долго не протянуть.


Когда такой текст произносится совершенно бесстрастно, это производит сильное впечатление.

И вдруг, словно нажимают на выключатель, ум гаснет и Ромм начинает нести сентиментальную и пошлую чушь, восхищаясь бедностью обстановки в квартире Ленина.

                                                    Romm2
Потом ум включается снова и про того же Ленина  он говорит чуждые мне, но вполне разумные вещи.

Или среди грамотной  и свободной речи  всплывают невообразимо местечковые ударения «зАголовок», «произвЕденье», которые я слышал только от собственной бабушки, но та по-русски стала говорить лет в 45, да еще в узбекском кишлаке, а до того обходилась идишем и украинским.

Интересным человеком был Михаил Ильич  Ромм, сумевший в  своей фильмографии совместить немую «Пышку», «Ленина в Октябре», «9 дней одного года» и «Обыкновенный фашизм», получивший пять сталинских премий, воспитавший Тарковского, Шукшина, Чухрая, Соловьева.                                                                                                        
                                                Romm1
                                   

Comments

( 2 comments — Leave a comment )
irinas1
Jul. 26th, 2013 11:56 am (UTC)
Феномен этого поколения, последовательно инфицированного революционной, а затем социалистической идеологией, прихотливо совмещенной с наукой ненависти Большого Террора, - поколения, пережившего все войны, посадки и позорные процессы сталинского тридцатилетия, - поколения, к которому принадлежали Шаламов, Пастернак и Надежда Яковлевна, а также застрелившийся Фадеев, гордый приспособленец Катаев и - Ромм, прошедший путь от создания античеловеческих мифов до борьбы с ними, то есть с собственной молодостью. Все это - облачный столб вокруг моего Мандельштама.

Edited at 2013-07-26 11:58 am (UTC)
mknizhnik
Jul. 26th, 2013 12:17 pm (UTC)
Да, очень правильно.
У Ромма интересно наблюдать эту эволюцию, борение на фоне ума и таланта.
( 2 comments — Leave a comment )

Profile

mknizhnik
mknizhnik

Latest Month

October 2018
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Page Summary


Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner