mknizhnik

Categories:

ИЛЬДАР ГАЛЕЕВ ПРО МУЗЕЙ В ИВАНОВО

Взято отсюда. Посмотрите, там и картин больше.

В Ивановском музее, среди исключительного по своему ассортименту и качеству собрания предметов изо, и чего только нет: от лихого Врубеля («Наяды»), минуя рафинированных куртуазианцев из Петербурга (Бенуа, Добужинский, Сомов, Григорьев) и до передовой конницы авангарда. Музей, как ему и полагается, оказался инвентаризованным складом материализовавшихся высказываний: и тех кто строил мир, кто его дополнял и совершенствовал, и кто уничтожал безжалостно. 

Там есть дедушка братьев-кинорежиссеров, и чем чаще мне он встречается – тем настойчивее вспоминаю, что не сын за отца не в ответе, а скорее наоборот - отец за сына. 

Еще дедушка – теперь уже несравненной Натальи Ивановны Бруни (AKA Бруняша). С ним связано другое: мысль о нереализованности потенциала живописца, просто в силу невозможности остановиться-осмотреться-подумать в центростремительном вихре событий. 

Есть художница, у которой с великим русским философом, кроме общей фамилии, еще и дата смерти почти та же, с разницей в пару месяцев. Ее автопортрет (почему-то в экспликации названный этюдом, хотя вещь законченная и подписная) – далеко не «опавшие», а цветущие листья русской живописи. Ее же «Трефовый валет» - дерзкий авантаж против рутины и замшелых приемов. 

Школьник – да не тот: колорит горит, по-сапуновски промазан в холст, а ведь скоро уже эти массы назовут соплями, и - поделом. 

Коненков – такое впечатление, что он и не скульптор, а черный копатель – отрыл в Пелопоннесе античную голову и выдал за свою.

Мартирос Сергеевич. Его Лотос держит всю композицию картины на вроде вашего «происхождения мира» – это Логос и символистских упражнений его поколения. А сам он - потомок Шехерезады и пращур Параджанова.

Умилил Грабарь – после выставки в ГРМ разве что иной, кто не успел поверить умнющим рецензиям, не кинул в него комок экскремента. Кто обзывается тот сам так называется. Классик Грабарь им и остался – классиком, чья картина из Иванова могла бы украсить грм-овскую ретроспективу, кабы кураторы озаботились приличным составом проекта. Сделана вещь по-мюнхенски, следуя дивизионистским приемам, родственные ей опыты Явленского, и поскромнее, украшают музеи Висбадена и Ганновера, и никому не придет в голову назвать их «проходными».

Приятна моему глазу и сцена, представленная Синезубовом – то ли убийства, то ли нанесения тяжкого телесного повреждения. Статья 105 Уголовного кодекса Российской Федерации в наших музейных залах, к моему глубокому сожалению, никак не представлена. Она не становится доминирующей и в тематических показах. А там много чего интересного. У Синезубова, как и у его соратника в графике – Масютина, исследованию темных сторон человеческой психики посвящено много сюжетов. Я все больше ценю синезубовский морок страстей какого-то замкнутого, глухого свойства. Накал достигается элементом опошления, драматизм оказывается вывертом комического, не сразу поймешь, с чем автор к нам обращен – с лицом полным слез или демонической ухмылкой.

Живописи 20-30-х отведено места  приличненько. После экспрессивных листов Дейнеки и Соколова-Скали (развеска вероятно предложена местным дизигнером и называется «сикось-накось», т.е. под углом к заваленному горизонту), - выходишь в коридорчик, где висят Пиранези и прочия резцом деланные Россини. И понимаешь, откуда такой фьюжн – на пути к итальянцам зритель натыкается на чудесного графического Дормидонтова – карчери первых пятилеток с пафосом стройки всего и вся, от головы до ног. 

А выходы из этого коридорчика - в две комнатки. Одна - с египетскою мумией (вероятно внутри обмазанной мумиËй), купленной когда-то местным щукин/морозовым, и тоже старообрядцем - Д. Бурылиным, большим старателем в деле ивановского собирательства. Охраняется эта диковинная могилка заботливо и рьяно: не дай бог наведешь объектив или гаджет свой поганый – тотчас же погонят ржавой метлой и обматерят по матери. 

А во вторую комнатенку – проход свободный и никем не охраняемый. Там сейчас выставка про дамские утехи – вышивания, рукоделья, шкатульи шалости и несессеров узорчатость. Деятельность мастериц, вязавших чулки и белье разное, крючком или «на пяльцах», в здешних краях была особенно заметна – текстильное царство иваново-вознесенских мануфактур подразумевало и переработку этого сырья в произведения не просто носибельные, но - коллекционные. Как в купеческой среде, так и мещанской. Аристократов там кот наплакал, и не на них все держалось. И вот среди этого расчудесного белья женскаго и детскаго, журналов мод конца-начала того-сего века, инструментов и фотографий подлинных, - вдруг на всю стену – нечто космическое. Прекрасное и завораживающее.

Начнем с того, что это «нечто» - картина, пожалуй так ее и назовем. Хотя вроде как и панно, потому что 4 с лишним метра по длинной стороне. Имя автора мне ничего не говорило, но это полотно, по-моему мнению и есть экспонат номер 1 Ивановского художественного музея, в этом я убежден абсолютно. Картину эту нужно и должно показывать везде по миру, хоть в Помпиду, хоть в Тейте, как образец того, с чем мы в мир цивилизованной культуры пришли и что мы имеем этим сказать.

Художник Иван Петрович Вакуров (1885-1968) - художник родом из Палеха, неудивительно что он типичный палешанин – мастер лаковой миниатюры. Его материал – дерево, папье-маше. Его формат – крохотные коробчонки, шкатулки, пудренницы, пластины, портсигары и подносы. Окружение – Голиков, Буторин, Баканов – в 20-е были звездами новой эстетики, их агитлак (это термин уже сегодняшний) в 1925-м триумфально прозвучал на Всемирной выставке в Париже. Вакуров там же был удостоен двух медалей – золота и бронзы - за роспись подноса «Революционная деревня». 

И вот теперь – грандиозное полотно «Вышивальцы» (1929), сшитое из разных кусков материи, тонкая мелкозернистого плетения тряпочка. Без грунта (совсем), крашенная клеевыми и темперными красками. Полотно (за исключением точечных вмешательств) практически не реставрировано. Известно, что красочный материал палешан – краски, изготовленные на эмульсии из яичного желтка и водного раствора уксусной эссенции, добавлялся еще и хлебный квас. Краски сохранили свою звучность, весомость. Цвет самого холста играет не только как фон, но и как полноценный компонент общего колористического строя.

Композиция поделена надвое декоративным наличником, в двух комнатах художник расположил группу мастериц, занятых не только своим прикладным делом, но и ведущих какую-то свою непринужденную беседу. «Агитация за счастье» здесь исполняет свою роль с блеском, потому что эта картина о нем – как бы банально это ни звучало. Если сравнить эту вещь с картинами Дмитрия Стеллецкого (а это вполне корректно, учитывая ту же эпоху создания), то в ней больше наива, растворенного в пространстве рая , несуществующего, но возникшего по воле художника. Если Стеллецкий – исторический хроникер, то Вакуров – прекраснодушный мечтатель. У обоих сильна традиция новгородского письма XIV-XV вв, с поющей линией и сильным красочным силуэтом. Но в Стеллецком все же узнается модернист, он в курсе того, как переформатировать древнерусское в западноевропейское, а Вакуров остается наследником «старинщиков» - иконописцев, приспособив древнюю традицию к языку нового времени. И это впечатляет больше, восхищает позицией капсулярного остранения от актуального, модернизированного. Агитационная составляющая его искусства в данном случае не так важна.

По словам сотрудницы музея, таких полотен всего было три: одно из них в Палехском музее, другое утрачено. В Иваново сохранился уникат самой высокой пробы. Хотя сами музейщики эту вещь ценят не очень, но я все же – очень. Чего и всем желаю.

Иосиф Школьник
Иосиф Школьник
Владимир Соколов
Владимир Соколов
Игорь Грабарь. Послеобеденный чай, 1904
Игорь Грабарь. Послеобеденный чай, 1904
Сергей Коненков. Голова, 1912. Известняк тонированный
Сергей Коненков. Голова, 1912. Известняк тонированный
Малевич
Малевич
Мартирос Сарьян. Лотос, 1911
Мартирос Сарьян. Лотос, 1911


Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.