mknizhnik

Categories:

ИСЧЕЗНУВШИЕ: БОРИС ПЕРЕЛЕШИН. ВАЛЕНТИНА СОББЕРЕЙ

В Москве, в мае стараниями Э.Ф.Шафранской во второй раз уже прошла конференция, посвященная  забытым писателям. А сейчас выходит книга  с текстами. Там есть и мой.

М.Ю. Книжник

ИСЧЕЗНУВШИЕ: БОРИС ПЕРЕЛЕШИН. ВАЛЕНТИНА СОББЕРЕЙ

Героев статьи объединяет не только участие в антологии «Ташкент в русской поэзии» (которая готовится к публикации), но и исчезновение из поэтического пейзажа ХХ века. И если Борис Николаевич Перелешин (1896 — ок. 1938) еще присутствует как создатель немноголюдного авангардного литературного течения — «фуизм», как автор переизданного не так давно приключенческого романа и в виде нескольких беглых упоминаний в мемуарах, то судьба Валентины Марцелиевны Собберей (1891–?), автора единственного опубликованного при жизни стихотворения, сценаристки первых узбекских кинофильмов, покрыта мраком. В статье не только суммированы крохи знаний об обоих поэтах, но и впервые публикуются неизвестные прежде факты, стихотворения, письма.

Ключевые слова: Перелешин, Собберей, Ташкент, Лев Толстой, «фуизм», кино.

Mikhail Knizhnik

DISAPPERED. BORIS PERELESHIN. VALENTINA SOBBEREY

The two subjects of this paper are connected not only by their involvement in the anthology “Tashkent in Russian Poetry” (which is being prepared for publication), but also by their disappearance from the poetic landscape of the twentieth century. Unlike Boris Nikolaevich Pereleshin (1896 — c. 1938) who founded the Fuism movement and is known for his recently republished adventure novel the fate of Valentina Marcellievna Sobberey (1891–?), the poet (only one of whose poems was published during her lifetime) and screenwriter of the first Uzbek films — is a full blown mystery. The article not only summarizes previously published fragments of knowledge about both poets, but also reveals previously unknown facts, poems and letters.

Keywords: Pereleshin, Sobberey, Tashkent, Leo Toolstoy, Fuism, Cinema.

Взявшись за составление антологии «Ташкент в русской поэзии», я не предполагал, что путь окажется столь длинным и извилистым. И что на том пути меня будут поджидать неимоверные находки, забытые судьбы, неожиданные тексты.


БОРИС ПЕРЕЛЕШИН (1896–1938?)

1.

Про жизнь Бориса Перелешина известно немного, она высвечивается словно вспышками, между которыми — темнота. Но образы, выхваченные из тьмы, настолько разнообразны и противоречивы, что те, кто брался писать о нем, выдавали свою оторопь: «если речь идет об одном человеке».

Есть выписка из метрической книги московской Иоанновоинской церкви (на Калужской улице), где говорится, что Борис Николаевич Перелешин родился в Москве 27 сентября 1896 года. Его отец, Николай Васильевич Перелешин, губернский секретарь, служит столоначальником в Московской Казённой палате. Мать — Евгения Осиповна Перелешина.

В августе 1906 г. Борис Перелешин поступил в Полтавскую гимназию им. Императора Александра I Благословенного, которую окончил в мае 1915 г. Сын статского советника, он «при отличном поведении окончил полный восьмиклассный курс» и получил аттестат зрелости («отлично» — по Закону Божию, «удовлетворительно» — по физике, по всем остальным предметам — «хорошо»).

3 августа 1915 г. Б.Н. Перелешин поступил на историко-филологический факультет Петроградского университета, откуда весной 1916 г. был уволен ввиду призыва на военную службу.

В апреле 1918 г. он оказался в Томске. Сохранилось его прошение ректору Томского университета: «Находясь временно в Томске и желая держать весной этого года экзамены, прошу зачислить меня вольнослушателем вверенного Вам университета. Мой адрес: Томск, Почтамтская, 19». Резолюция на документе: «Препятствий не встречается». 2 августа 1918 г. прапорщик Б.Н. Перелешин прошёл освидетельствование комиссии врачей Эвакуационного госпиталя в Томске и признан «негодным вовсе к военной службе». В октябре 1918 г. он просит зачислить его студентом 3-го семестра обучения историко-филологического факультета Томского университета. Просьба удовлетворена.

Согласно архивным документам, Борис Николаевич Перелешин учился и жил в Томске до середины лета 1920 г. 15 июля он подал прошение о «выдаче ему всех документов и справок о прохождении курса для предоставления в Московский университет (Никиенко 2018: 134–138).

Эта пространная цитата из статьи томской исследовательницы Ольги Никиенко, выяснившей многие детали биографии нашего героя, включая дату рождения, которая прежде обозначалась вопросительным знаком. Воспользуюсь случаем выразить ей свое восхищение.

2.

В РГАЛИ хранится письмо Перелешина Николаю Алексеевичу Маклакову от 28 декабря 1906 года. Трудно было связать воедино полтавского гимназиста с царским министром внутренних дел.

Но, ознакомившись с письмом, осталось в очередной раз удивиться причудливости петель и спиралей, которые кладут Судьба и История.

Вот это письмо.

Лёля!

Поздравляю тебя с Праздником Рождества Христова и с наступающим Новым Годом! Поздравь всех своих от меня. Напиши мне пожалуйста все уроки которые вы без меня прошли. Лидочке и Глебушке лучше; его можно отличить от здорового только тем, что он все время на руках или в кроватке, да еще у него повязка на шее.

Их обоих уже носят во все комнаты и они танцуют на елке.

Как ты поживаешь? 

Какие у тебя бал(л)ы за вторую четверть? 

Твой товарищ Борис Перелешин.

28 декабря 1906 года

(РГАЛИ. Ф. 508. Оп. 7. Ед. хр. 58).

Надпись на конверте:

Здесь Монастырская ул.

д. Трепке

Его Превосходительству

Николаю Алексеевичу

Маклакову

для передачи Леле

От Перелешина

Штамп: Полтава 28.12.06.

Тут необходимо пояснить: Н.А. Маклаков (1871–1918), крупный государственный деятель, в ту пору был еще в начале своей блестящей карьеры. Тридцатипятилетний воспитанник Московского университета, сын известного офтальмолога, корреспондента Л.Н. Толстого, создателя оригинального способа измерения внутриглазного давления, Николай Алексеевич Маклаков в 1906 год занимал должность управляющего Казенной Палатой Полтавской губернии. И на самом деле проживал по указанному адресу (Справочная 1908: 34). Министром он станет в предвоенном 1913 году, потратит много усилий для предотвращения грядущего революционного безумия и будет одним из первых, с кем расправится новая власть.

Лёля, Алексей Николаевич Маклаков будет сражаться за Белое движение, уйдет в эмиграцию и, судя по скудным свидетельствам, в 1945 году его убьют в госпитале, когда войдет Советская Армия, но все равно он на семь лет переживет своего одноклассника.

3.

Следующая вспышка выхватывает Перелешина в 1923 году главой поэтического направления «фуизм», автором многословного и невнятного манифеста:

Отплывающие корабли символизма.

Опояз или общество мозговой засухи.

Всеобщее мелочничество слова, дробная деталировка, слововерчение, слововыжимание, маникюр слова.

Подозрительные по четвертому разряду похороны поэзии ее же обнаглевшими ремесленниками или нэп, съевший поэтов.

Ни зги на российских эстрадах, продавленных копытами всевозможных имажинистов.

Каменная пустыня достиховья.

И —

двое.

Без фальшивого мандата на контакт с миром.

Без вывесочного афиширования себя.

Под скромной маркой —

Мозговой разжжиж.

Двое. <…>

Не истерические выкрики силящихся догнать грозу и бурю (маяковщина).

И не тоскливая вертячка стиля — стихия раннего нэпа (пильнячество — пастернакизм)…

И дата:

1923

Москва. Предъянварие. Завязь второго года (Литературные манифесты 2001: 319).

Ничего не понятно. Я лишь разобрал, что Маяковского уже сбрасывают с парохода современности, как тот еще недавно — Пушкина. «Двое» — Перелешин и Николай Лепок. Кроме авторов «Разжжижа» к направлению причислялись: Николай Тихомиров, Борис Несмелов, Александр Ракитников.

Сходство в этом ниспровергательском азарте с футуристами заметил и Брюсов: «Предисловия фуистов, предупредительно предпосланные каждой брошюрке, точь-в-точь напоминают ранние манифесты футуристов, писанные 12–13 лет тому назад. Неужели с тех пор ничего не изменилось?» (Брюсов 1990: 645–646).

И диктаторской рукой закрыл им доступ к эстраде Союза поэтов (Ройзман 1973: 87).

Сборники фуистов назывались «Мозговой разжжиж», «А», «Бельма Салара». Такие же громкие, порывистые и непонятные, как и их манифест. Интересно, что декларируемый «мозговой разжжиж» — не носит нынешней отрицательной коннотации, а являет нечто положительное, приходящее на смену засушенным мозгам тогдашних поэтов. Но, по всей видимости, эта метафора была воспринята далеко не всеми. Может быть, как раз понятное нам значение «разжжижа» объясняет ироничное упоминание Перелешина в стихотворении близкого ему Крученыха «Ирина больна»:

Ты воистину потеряла

руки и голос,

и шепчешь бессловесные

просьбы:

— Скажите номер телефона

Бориса Перелёшина!..

(Крученых 2001: 226).

В 1958 году в «Заметках о моей жизни» Михаил Светлов упомянул фуистов:

Я с горестным удивлением вспоминаю тогдашнюю Москву. Чего только не было! Не говоря уже об имажинистах, были еще и «фуисты», и «ничевоки», и какие-то еще «течения». У меня и сейчас сохранилась книжица «Родить мужчинам!». Даже болея менингитом, нельзя написать такое (Светлов 1975: 11).

Хотя мне кажется, что в 58-м году Светлову было что горестно вспомнить, и помимо безобидного эпатажа молодых поэтов.

4.

Вспышка 1924 года. Перелешин — автор приключенческого романа «Заговор Мурман-Памир», напечатанного с продолжением в журнале «Война миров», в романе за фабулой еще слышны отзвуки «разжжижа». Автор ищет героя,

чье комсомольское воображение мирно хранило бы рядом с тезисами Коммунистического Манифеста головоломные приключения любимого Пинкертона. В то же время исполненный революционной решимости и самоотвержения. Обладающий решительной свежестью восприятия, с гадливостью отвергающий садическую подоплеку, бредовую Россию кокаина и Мережковского.

И такой противник у заговора уже существовал. Более того, на Арбате, он уже стоял за спиной заговорщиков. Имя же ему было Точный. Товарищ Точный (Перелешин 2013: 16).

5.

Следующая вспышка — конец 20-х — начало 30-х. Перелешин добропорядочный фельетонист «Гудка», друг Ильфа. Увлекавшийся фотографированием Ильф сохранил для нас портрет Бориса Николаевича. Насчет Перелешинского переулка, где был образован «Союз меча и орала», мнения разошлись. Одни считают, что это ироничный омаж нашему герою, но есть версия, что назван переулок в честь другого Перелешина — Александра Петровича, одесского соседа и друга Катаевых.

Вот фрагмент воспоминаний одного из «гудковцев», Михаила Штиха:

Бесконечные сводчатые коридоры Дворца Труда — точные прообразы тех, по которым будет метаться вдова Грицацуева в погоне за Остапом... За одной из сотен дверей большая комната с выбеленными стенами, столы и стулья казенно-спартанского образца. И в той же комнате, по неодобрительному замечанию старой гудковской курьерши, «шесть здоровых мужиков ничего не делают, только пишут». Здесь обитает редакционный отдел, заполняющий своей продукцией четвертую — зубодробительную — полосу «Гудка». Из шести «здоровых мужиков» трое — так называемые литобработчики. Илья Ильф, Борис Перелешин и я. Мы делаем из рабкоровских писем злые фельетонные заметки о бюрократах, пьяницах и прочих лиходеях транспорта. Остальные делают свое: Овчинников руководит, художник Фридберг тут же рисует к нашим заметкам устрашающие карикатуры. Олеша пишет в номер очередной стихотворный фельетон.

В этих же воспоминаниях Перелешин появляется еще раз, в диалоге с прототипом Ляписа-Трубецкого. Да еще на пару с Юрием Олешей:

– Смейтесь, смейтесь! — запальчиво сказал он. — Посмотрим, что вы запоете, когда я кончу свою новую поэму. Я пишу ее дактилем!

– Послушайте, друг мой, — сказал елейным голосом Перелешин, — я хочу вас предостеречь. Вы так можете опростоволоситься в литературном обществе.

– А что такое? — встревожился Никифор.

– Вот вы говорите — дактиль. Это устарелый стихотворный термин. Теперь он называется не «дактиль», а «птеродактиль».

– Да? Ну, спасибо, что предупредили, а то в самом деле могло выйти неловко...

– Никифор, — сказал сердобольный Константин Наумыч, наш художник, — Перелешин вас разыгрывает. Птеродактиль — это допотопный ящер.

– Ну что вы мне морочите голову!

– Никифор, — подхватил из своего угла Олеша. — Константин Наумыч вас тоже запутывает. Он говорит — «ящер», а ящер — это болезнь рогатого скота. Надо говорить — «допотопный ящур». Понятно? Ящер — это не ящур, а ящур — не ящер.

«Гром пошел по пеклу». Никифор выбежал вон и с яростью хлопнул дверью (Штих 1963: 99–100).

6.

Последняя вспышка печальная, но закономерная. Перелешин возникает в лагерных воспоминаниях физиолога Василия Лаврентьевича Меркулова о владивостоксой пересылке:

Когда Мандельштам бывал в хорошем настроении, он читал нам сонеты Петрарки, сначала по-итальянски, потом — переводы Державина, Бальмонта, Брюсова и свои.

Он не переводил «любовных» сонетов Петрарки. Его интересовали философские. Иногда он читал Бодлера, Верлена по-французски.

Среди нас был еще один человек, превосходно знавший французскую литературу, — журналист Борис Николаевич Перелешин, который читал нам Ронсара и других. Он умер от кровавого поноса, попав на Колыму (Цит. по: Нерлер 2015: 264–265).

7.

Когда Перелешин побывал в Ташкенте и что он там делал, мы не знаем.

Единственное, хотя и неодобрительное свидетельство обнаружил А.Л. Соболев в книге 1967 года. Принадлежит оно П.И. Тартаковскому:

Нет смысла и в стихах «фуиста» Б. Перелешина, обобщившего свои впечатления от пребывания в Туркестане в сборнике «Бельма Салара». Именно это подчеркнутое невнимание к смыслу и к обычной грамматике определяет пронзительную фальшь «восточного колорита» сборника (Очерки 1967: 46).

Судя по всему Перелешин был в Ташкенте достаточно долго, он узнал местную жизнь настолько, чтобы ввести в свой сборник 1923 года точную и аутентичную ташкентскую топонимику. Вот отрывок из мутного, как вода Салара, предисловия:

Борьба со стихией словесной — как и борьба со стихией водной. Мастеру противословесных плотин, как и мастеру плотин противоводных, надлежит бодрствовать между четверостишиями, не зная устали. <…>

Непобедимо, что наступает на мастера песками и солнцами, глазами любленных (так! — М.К.), бдением листа и влаги. С тех пор, как мы стыдимся своего ремесла.

Мутная струя в арыках, из арыков в трубки-чилимы, из чилимов в головы. В палящей пыли задохнуть ее до безумия ледяную. Но и на топких берегах Салара мы вверились глиняным славянским кумирам с раскосыми глазами и конскими рожками.

…Мы сами слышали топот чужеродной речи в своих стихах. Для нас на границах воды и степи завыли странствующие повести изразцов, голубой глаз — ветры и камни — Самарканда.

Пусть не сетуют, что в холодной Московии, вместо всеобщей равной и явной мозговой засухи, мы — оказывается — всерьёз и надолго утверждаем поступь мозгового ражжижа (так в оригинале; у «фуистов» местами «разжжиж», а иногда «ражжиж». — М.К.).

И не к, а от исчерпанных горизонтов Азии с испепелёнными ресницами и выпитыми губами.

Дата и подпись: Пред’январие второго года. Борис Перелешин

(Фуист 1923: 7–8).

8.

Салар — один из средневековых оросительных каналов, отводивший воду из реки Чирчик, сам давно превратился в речку. После завоевания Туркестана разросшийся Ташкент вобрал в себя и Салар. Вдоль него селились небогатые и незнатные русские люди. В мое время Салар тек сквозь всю историю русского Ташкента. Через парк Тельмана, по задам ТашМИ, бывшего кадетского корпуса. Мимо полуразрушенного костела, который начал строить лжесвидетель на процессе Бейлиса. Через шпанистую Первушку, на вокзал и дальше — на расхристанную бомжеватую Тезиковку, описанную неоднократно. Вокруг него клубились шанхаи незаконных построек, про него ходили слухи о найденных трупах. И сегодня Википедия называет Салар самым грязным из ташкентских каналов.

Борис Перелешин

ИЗ КНИГИ «БЕЛЬМА САЛАРА»

Сколько раз фыркающий Салар

мутные бельма на нас выкатывал,

столько раз загонял нас дождь

под дырявые крыши чай-хане.

Мы считали пристальные взгляды персиков

на твоих круглых плечах,

и жёлтые дыни или лица

на мусоре сартских лавок.

Для богов моей родины — аэропланами испещренного неба

сумерки, облизывающие нас красным языком,

и зеленое месиво, уплывающее из-под ног,

и земля, бурлящая, как трубка.

За горькие миндали глаз

и за то, что мы не считали часов в прозрачных руках времени,

поднеси к своим полуоткрытым губам

опьянелый кальян моего безделья.

И, пока мы прочитывали в шуршащем переплете твоего тела

какую-то повесть на полудиком языке арб,

рядом молодчики с аршинными стайерами назади

душили я-бло-чком и ша-рабаном.

Воздух липкий и сладкий чмокал

красными губами помидоров,

скоро к утомительному запаху дынь

примешается запах керосина.

Одно желание — чтобы запомнились эти минуты, упавшие без вкуса и запаха,

и твои гладкие ногти на дешевых коврах,

когда революция раскалывалась пополам

в стране звенящих яблок.



ВАЛЕНТИНА СОББЕРЕЙ (1891–?)

1.

В сентябре 1910 года в Ташкент приехал сотрудник газеты «Осака-Майници», а на самом деле — японский шпион Кагеаки-Оба. Туркестанская полиция в меру сил и умения следила за опасным гостем. В 2004 году стараниями Михаила Сапего и издательства «Красный матрос» полицейское донесение было опубликовано. Из него следует, что 15 сентября Кагеаки-сан первым делом отправился представиться управляющему канцелярией туркестанского генерал-губернатора, за отсутствием которого представился его помощнику. А потом

выехал на том же извозчике в книжный магазин Собберей, где пробыл 35 м(ин), купил 8 выпусков журнала «Средняя Азия», «Весь Туркестан» и открытки с видами Туркестанского края (Про господина 2004: 10).

Что же это за место такое, куда японские шпионы ездят сразу после визита в главное присутствие края?

Марцелия Феликсовича Собберея в одних источниках называют поляком, в других — итальянцем. Как он оказался в России, мы не знаем, но знаем, что в начале 90-х годов XIX века жил на Урале. В декабре 1893 воскресная газета «Екатеринбургская неделя» сообщала о решениях гражданского отделения окружного суда. Среди прочего было сказано: «По частной жалобе М.Ф. Собберей на действия судебного пристава Бушинского — жалобу Собберей оставить без последствий» (Екатеринбургская неделя 1893: 1085).

Возможно, именно тогда он ощутил себя беззащитным перед судебным произволом, но уже в 1895 году Марцелий Феликсович открыл в Ташкенте на улице Романовского книжный магазин. Магазин со временем стал не только крупнейшим в Средней Азии, но еще и занимался издательской деятельностью. При его поддержке выходила газета «На рубеже», поэтические сборники непризнанных поэтов Поршакова и Ширяевца (что, впрочем, не мешало последнему поливать его за глаза в письмах и обзывать жидом), даже книги документов, вроде «Положения об управлении Туркестанского края», правда, с грифом «издание неофициальное». Но, пожалуй, главное в издательстве магазина Собберея — это те самые открытки, которые приглянулись Кагеаки-Оба. Ведь именно благодаря им мы знаем, как выглядели и жили в начале XX века Ташкент и другие города Туркестана, какими были средневековые памятники, пока их не изуродовали нынешней грубой реставрацией-достройкой.

2.

Была у Марцелия Собберея дочь, Валентина. Она родилась в 1891 году в купеческом уральском городке Камышлове. Окончила гимназию в Ташкенте, поступила на Высшие женские курсы в Петербурге.

К бестужевской поре относится ее письмо, адресованное в Ясную Поляну А.Г. Чертковой, жене В.Г. Черткова, пометки которого присутствуют на конверте. Супруги Чертковы были друзьями Л.Н. Толстого, фактическими лидерами и пропагандистами «толстовства». Вот это письмо, полное юношеского задыхания, искреннего и трогательного смятения:

25 января 1909 г.

Петербург

Я глубоко тронута тем, неожиданным для меня, вниманием, с которым Вы отнеслись к моему письму. Оно была написано под влиянием настроения, и только когда оно уже отправилось на место назначения, лишь стало ясно, что с моей стороны было по меньшей мере неделикатно затруднять Льва Николаевича хотя бы только чтением письма, подобия которого он, наверное, получает десятками, и ответы на которые я могла найти в его сочинениях. Когда я получила брошюру без единой строчки, то, будем откровенны, я поняла это именно так, что мне следовало бы поподробнее ознакомиться с произведениями Л.Н. прежде, чем писать ему лично, и мне стало невыносимо стыдно. Я говорю, будем откровенны, несмотря на то что ни Вы меня, ни я Вас не знаем совершенно. Ведь это не важно, не так ли?

За Вас говорит не только Ваше имя, но и то, что Вы — друг Л.Н. Сказал же кто-то, где-то и когда-то: скажи мне, с кем ты знаком, и я скажу тебе, кто ты.

Ну, а что касается меня, то я — одна из тех вечно юных, колеблющихся и сомневающихся на пороге жизни.

Явление, правда, заурядное и обыкновенное, но для отдельной личности, как индивидуума, оно имеет огромное решающее значение в жизни.

Зная хорошо это, я теперь, в этот болезненный период доформировки миросозерцания, боюсь за себя — человека. Я не боюсь, что у меня не хватит сил выдержать все это самой одной, нет, но дело в том, что я ничего не знаю и не понимаю в этом сложном и запутанном клубке, называемом нашей жизнью, и поэтому-то боюсь попасть на ложную дорогу. Не скажите ли вы на это, что всякий путь, выбранный мной самой (в оригинале подчеркнуто. — М.К.), eo ipso окажется верен? Ведь нет? Миросозерцание Л.Н., несмотря на то что я еще не знакома с ним очень обстоятельно, привлекает меня тем чувством любви, любви безграничной и безразличный, которая светится в его словах. Но я не чувствую себя вправе обращаться к самому Льву Николаевичу непосредственно, и буду невыразимо благодарна и признательна Вам, если Вы поможете мне хоть немного в деле более полного и глубокого ознакомления с идеями Л.Н., которое будет для меня делом формировки и выяснения моего мировоззрения.

Не решаюсь писать больше для первого раза, хотя порой у меня является масса, масса различных вопросов. Прежде всего я очень хотела бы, чтобы Вы указали мне какой-нибудь порядок, в котором мне нужно начинать систематической ознакомление. Думаю, что не по годам выпуска изданий свет? Или это будет по мере и соответственно возникающих вопросам?

К этому я хотела бы добавить еще, хотя мне крайне неловко. Дело в том, что у меня начинается «горячее время» подготовки к экзаменам и уделять много времени произведением Л.Н. я не могу. И мне хотелось бы отчасти знакомиться с его идеями из писем, которые я надеюсь получать. Скажите, только по правде, не будет ли это неловко? Что же касается книг, то весной, когда уеду домой, в провинцию, я буду читать все книги, т. к. имею близкое отношение к одному из больших книжных магазинов родного города. Весна же уже близко, но все-таки кой-какие брошюры мне, должно быть, надо будет достать у Вас.

Глубоко признательная Вам

Валентина Собберей

Адрес тот же:

СПб, В.О. 10 л, 33 В.Ж.К.

(РГАЛИ. Ф. 552. Оп. 1. Д. 3855).

Отмечу, что письмо получено адресатом на следующий день.

Причудливо складывается пазл. В недавно опубликованной статье ташкентский коллекционер и краевед Б.А. Голендер приводит письмо А.Г. Чертковой от 2 февраля 1909 года, оригинал которого находится в его собрании:

Г-же В. Собберей

Лев Николаевич получил Ваше письмо, но по недосугу и нездоровью не в состоянии был ответить Вам обстоятельно, как того требовало Ваше серьезное письмо. Он поручил нам, друзьям его, помогающим ему в корреспонденции, сообщить Вам об этом и переслать Вам несколько его брошюр, касающихся тех самых вопросов жизни, которые Вы ему задаете. Он думает, что, может быть, в них Вы найдете хотя отчасти ответы на мучающие Вас сомнения. Посылаем Вам то, что у нас есть под руками, и прилагаем также список тех из его сочинений, которые мы можем Вам доставить по Вашему выбору, а также сочинений других авторов, разделяющих его жизнепонимание. Прилагаем также наше циркулярное письмо, и очень будем рады, если Вы пожелаете вступить с нами в письменное общение. Может быть, дальнейшая переписка наша с Вами вызовет Льва Николаевича на личный ответ Вам, если он найдет на это время и силы. Пока не решаюсь больше ничего прибавлять от себя к этому письму, не зная, пожелаете ли Вы вступить в переписку с незнакомыми Вам людьми. Очень прошу Вас не сетовать на Льва Николаевича, а меня прошу простить за это мое непрошенное письмо. Взялась написать Вам это письмо именно я, потому что почувствовала некоторую близость к Вам, вспомнив, что в молодые годы, и притом также будучи слушательницей Высших женских курсов, переживала так же мучительные, тревожные вопросы.

С искренним пожеланием Вам всего доброго

Анна Черткова

(рожденная Дитерикс)

(Голендер 2021: 69–75).

Тут присутствует некоторая нестыковка. По смыслу письмо

Валентины Собберей — ответ на письмо Чертковой. Но по датам

получается наоборот. И объяснить эту неувязку я не в силах

Тем не менее через столетие мы услышали диалог, полный живого чувства.

3.

В 1923 году В. Собберей закончила факультет общественных наук САГУ. Публиковала стихи, была сценаристом первых, еще немых узбекских кинофильмов «Шакалы Равата», «Из-под сводов мечети», «Вторая жена», вышедших в 1927 году. В них снимались будущие знаменитости — Камиль Ярматов, Наби Ганиев и Ра Мессерер, мать Майи Плисецкой.

В антологии поэтесс Серебряного века упоминается рукописный сборник стихов Валентины Собберей, хранящийся в собрании М.С. Лесмана. А в аннотированном каталоге собрания описан машинописный сборник «Стихи. 1914–1918» из пятидесяти стихотворений, объединенных в циклы «Туркестанские акварели», «Любовные кружева», «Неврастения» и др. Сборник надписан ташкентскому в ту пору поэту В.И. Вольпину. В сборниках Валентина Ивановича Вольпина, изданных в Ташкенте, не нашлось текстов, подходящих для нашей антологии, но есть стихотворение, посвященное Валентине Собберей, датированное 1918 годом и написанное от имени женщины:

Я сегодня целый долгий вечер

Провела за письменным столом.

Догорали тоненькие свечи,

Я писала о последней встрече

И о том, как тяжко нам вдвоем.

Для кого писала я — не знаю,

Захотелось сердце облегчить.

К дальнему и благостному краю

Я мечту свою простую посылаю

И не знаю, как мне дальше жить.

За окном мертво шуршала Осень,

Шелестя засохшею листвой.

Вечер жуток, вечер безвопросен...

Кто-то шепчет: — «Он тебе несносен,

Муж твой бывший, муж твой злой»…

(Вольпин 1920: 11).

Б.А. Голендер осторожно предполагает, что Вольпина и Собберей связывало нечто большее, чем просто литературная дружба. А еще он сообщает о принадлежности Валентины к эсеровской партии и заведенном на нее в 1913 году полицейском деле, хотя и не указывает источник информации (Голендер 2021).

Социалисты-революционеры в начале века пользовались поддержкой в Туркестане. Даже среди фигурантов нашей антологии В.М. Собберей была не единственной эсеркой. К этой партии принадлежал и А. Балагин (Книжник 2020: 70–73).

Эсеры способствовали большевикам в перевороте 1917 года в Ташкенте, входили с ними на равных в новое правительство. Что, впрочем, не помешало большевикам разделаться со своими соратниками.

Возможно, это отчасти объясняет, почему после 1927 года нет ни слова ни про Валентину Марцелиевну, ни про ее отца. Словно они растворились в соляной кислоте нового безжалостного времени.

Вот только недавно случайно всплыл портрет юной Валентины, сделанный в ателье известного ташкентского фотографа С.Ф. Николяи на улице Петербургской и подаренный гимназический подруге.

4.

Первые три стихотворения, приведенные ниже, взяты из того самого машинописного сборника «Стихи. 1914–1918», хранящегося сейчас в РО ИРЛИ РАН (Пушкинский Дом), Ф. 840.

«Осенний сбор» и «Дача» публикуется впервые. «На старой мечети» процитировано Б. Голендером с текстологическими и пунктуационными неточностями, которые здесь сверены и исправлены по сборнику. Во всех трех стихотворениях сохранена авторская пунктуация. В квадратных скобках — буква, попавшая в шов книги.

При всем несовершенстве стихотворной техники эти тексты очень тонко передают отношения и настроения «русского туркестанца» начала XX века. Естественное использование узбекских слов, указывающее на знание языка, понимание местной жизни и слияние со здешней природой. И вместе с этим — явная и осознанная обособленность, культурная, ментальная или религиозная, но несомненная.

Некоторые пояснения: хауз — пруд, водоем, кизимка — русифицированное просторечное «девочка» (от «кизим» — доченька), ичиги — сапожки мягкой кожи на тонкой кожаной подошве. Выходя на улицу, на них надевали остроносые галоши.

Стихотворение «Делегатка» — из книги «Хатынлар», что значит по-узбекски — «женщины», изданной в Ташкенте все в том же 1927. Книга упомянута в библиографическом указателе П.И. Тартаковского (Тартаковский 1975: 113). Скрежещущая ткань стиха — дань времени, но хорошо видно, что автор глубоко внутри узбекской жизни. Помимо всех примечаний, есть множество узбекских слов, оставшихся без пояснений. Наверно, тогда они были понятны: ое — мать; хола — тетка; куйнак — традиционная одежда, длинное платье у женщин, рубаха у мужчин; тентяк — дурачок.

Валентина Собберей

ДАЧА

Четырехугольный хауз с застоявшейся водой.

Две-три грядки с низкой, черной, сильно-пахнущей травой.

Чахлых цинний ряд нестройный. Резко пахнет кизяком.

Гладко-срытая площадка под густым карагачем.

Из-за яблонь и урюка, в дикой гуще ежевики,

Запыленных, в паутине, низкорослых, грязных, диких,

Виден клевер свежим, ярким, зеленеющим пятном

[И] чумазая кизимка с красным, вышитым платком.

1914

ОСЕННИЙ СБОР

Бурые, желтые, красные насыпались

На улицу шуршащим персидским ковром.

Всюду голоногая орава рассыпалась

За хрупким, красивым, даровым добром.

Черные глазки, темные личики,

Красные, желтые, широкие штанишки…

Ноги, знавшие лишь мягкие ичиги.

Тоненькие девочки, смуглые мальчишки.

Серые, заплатанные, вдвое их выше,

Растут и пузырятся с листьями мешки.

Сыплются, кучатся с веток и с крыши.

Листья, под гортанные веселые смешки.

Тротуары, улицы выметены чисто.

В сумерках спрятались сказочные детки.

И только пламенеют случайные листья,

И тянутся растерянные, зябнущие ветки.

НА СТАРОЙ МЕЧЕТИ

Под старый, темный свод из медных кирпичей

Уходят звук шагов и эхо разговора.

Внизу блестят глаза полунагих детей

И слышится гортанный отзвук спора.

Ступени узкие, высокие, крутые,

Ведут винтом в колодце минарета.

По ним всходили, может быть, святые

И фанатичные потомки Магомета…

А ныне, на стене старинного искусства,

Там, где всхолмился грядами мазар,

Написано с глубоким чувством:

Пеньков Иван сдесь (так! — М.К.) был и видел весь базар…

1916

ДЕЛЕГАТКА

Весенний ветер треплет гриву,

Качает череп лошадиный.

Над саганой1 склонился криво

Тут, перевитый паутиной.

Через арык дорога ближе,

Холя Сайде дом у дороги.

На тишину шаги нанижет

Хамри-Биби, обувши ноги.

Пустынен кябр2. Тиха могила.

Муж строг и страшен. Муж не хочет,

Чтобы Хамри к Сайде ходила,

Хотя Хамри Саиде — дочь.

Холя Саиде любит русских,

Она в Ташкент ходила летом,

На заворотах улиц узких

Видала женщин без чимбета3.

Опа Марьям Сайде водила

В мактаб4, где девочки щебечут.

Туда, где много женщин было,

Где чудно было, слушать речи.

Холя Сайде в кишлак вернулась,

Как будто с солнца в тень сарая,

Сняла чапан5, чимбет свернула

И в жизнь вошла, куйнак стирая.

Но в старом сердце, как на сале,

Глубокой ямкой чуть вдавилось:

Мела ли, плов варила, пряла ль,

Упорно мысль вкруг нови вилась.

И много слов нашлось у старой

На гяпе6 женщинам о чуде,

Пока в котле с душистым паром

Плов ждал расписанного блюда.

Хамри-Биби не знала счастья,

Хамри-Биби любви не знала.

Муж строг и страшен. Жизнь — ненастье,

И каждый день, как капля сала.

Слова Саиде — меда слаще,

Рассказ Сайде — как шелк на тупы7.

Мечта Хамри бежит все чаще

В Ташкент, как звук сурная в уши.

Но муж узнал Сайде рассказы,

Сказал Хамри — не смей их слушать!..

Ходи к ое, твори намазы8.

Роди детей и дай мне кушать.

Хамри-Биби покорна мужу,

Хамри-Биби не ходит к Сайде.

Сегодня месяц нитки уже

Повис серьгой над голым садом.

Рахбар-Биби звала к дувалу,

Когда сорвал весенний ветер

Куйнак с веревки, и сказала:

«Холя звала сегодня в вечер.

Сегодня к ней верхом, в платочке,

Прибыла гостья из Ташкента.

Холя велела Хамри-дочке

Прийти тайком от мужа — тентяк».

Весенний ветер треплет гриву,

Качает череп лошадиный.

Суровый муж ушел к Хакиму.

Платок цепляет паутина.

Через арык дорога ближе.

Хамри-Биби, обувши ноги,

На тишину дыханье нижет —

И... мужа видит у дороги.

Хоть месяц уже был колечком,

Хоть сумрак лег, как шелк бильбака9,

Муж больно взял Хамри за плечи

И произнес: «Туда, собака!»

Побил озлобленно и молча,

Привел домой и бросил наземь...

Ой, лучше б взор увидеть волчий,

Или «талак»10 услышать казий11.

Холя поедет делегаткой,

Ташкент увидит Сайде снова

И будет местью зятю сладкой

Ее, о бедной дочке, слово.

Примечания

1 Могила (это и все последующие примечания — В. Собберей).

2 Кладбище.

3 Личное покрывало.

4 Школа.

5 Халат.

6 Вечеринка.

7 Тюбетейка.

8 Молитвы.

9 Платок.

10 Развод.

11 Судья.

Литература

Брюсов 1990 — Брюсов, В. Среди стихов. 1894–1924. Манифесты. Статьи. Рецензии / Сост. Н.А. Богомолов и Н.В. Котрелев. М., 1990. 741 с.

Вольпин 1920 — Вольпин, В. Ярмо и воля: Стихи. Кн. вторая. Ташкент: Артель поэтов “Geswavood”, 1920. 55 с.

Голендер 2021 — Голендер, Б. Туркестанские итальянцы // Звезда Востока. 2021. № 1. С. 69–75.

Екатеринбургская неделя 1893 — Екатеринбургская неделя. 1893. № 50. 19 декабря.

Книжник 2020 — Книжник, М. Ташкент в русской поэзии: Из антологии // Новая Юность. 2020. № 1. С. 65–84.

Крученых 2001 — Крученых, А. Стихотворения. Поэмы. Романы. Опера. СПб.: Академический проект, 2001. 480 с.

Литературные манифесты 2001 — Литературные манифесты: От символизма до «Октября» / Сост. Н.Л. Бродский и Н.П. Сидоров. М.: Аграф, 2001. (Переиздание 1924 г.) 374 с.

Нерлер 2015 — Нерлер, П. Осип Мандельштам и его солагерники. М.: АСТ, 2015. 540 с.

Никиенко 2018 — Никиенко, О. Классик русского авангарда Борис Перелешин // Начало века. 2018. № 4. С. 134–138.

Очерки 1967 — Очерки истории русской литературы Узбекистана. Ташкент, 1967. Т. 1. 328 с.

Перелешин 2013 — Перелешин, Б. Заговор Мурман-Памир: Роман (Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг. Т. 2). Б.м.: Salamandra P.V.V., 2013. 178 с.

Про господина 2004 — Про господина Кагеаки-Оба: «Дневник» офицеров Разведывательного отделения о пребывании в г. Ташкенте сотрудника газеты «Осака-Майници» японца Кагеаки-Оба 15–16 сентября 1910 г. СПб.: Красный матрос, 2004. 72 с.

Ройзман 1973 — Ройзман, М.Д. Всё, что помню о Есенине. М.: Сов. Россия, 1973. 272 с.

Светлов 1975 — Светлов, М. Заметки о моей жизни // М. Светлов. Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. литер, 1975. Т. 3. С. 7–18.

Справочная 1908 — Справочная книжка по Полтавской губернии на 1908 год. Полтава: Типо-литограф. Губернского правления, 1908. 488 с.

Тартаковский 1975 — Тартаковский, П.И. Русская поэзия и Восток. 1800–1950. Опыт библиографии. М.: Наука, 1975. 180 с.

Фуист 1923 — Фуист Борис Перелешин. Бельма Салара. М.: Тип. ГПУ. Апрель, 1923. 19 с.

Штих 1963 — Штих, М. (Львов, М.) В старом «Гудке» // Воспоминания об И. Ильфе и Е. Петрове. М.: Сов. писатель, 1963. С. 93–106.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.