mknizhnik (mknizhnik) wrote,
mknizhnik
mknizhnik

Categories:

Каракалпакия. Старый текст

Предисловие-2013.

Так получилось, что об этот текст, о котором не вспоминал четверть века,  я споткнулся пять раз за прошедший месяц: трижды мне напомнили о нем в Ташкенте, дважды я вспомнил его сам - когда писал о Саше Березовском и когда стал писать о музее Савицкого.

В нем я окончательно сознался себе в краткости своего прозаического дыхания, требующей  через 3-4 строки - абзаца, а лучше  - подзаголовка.

Я с отцовским чувством разглядываю растерянные за эти годы качества: русско-советскую самоидентификацию,  деликатность.

Публикация была в  11 номере давно почившего журнала "Молодая смена" за 1989. Я ничего не стал изменять, так, подчистил кое-где явный редакторский произвол.


aral 2

Месяц в деревне, или Куда течет Казах-Дарья?
Субъективные заметки и несколько профессиональных замечаний

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА
Поездка была не добровольной, отнюдь нет.
Был вызван, поставлен в известность, проинструк­тирован и направлен, то есть — командирован.
Всеобщая диспансеризация жителей Приаралья в рамках общегосударственной Программы борьбы с последствиями экологической катастрофы — «Арал-89».
Бригада Минздрава республики: терапевт, педиатр, гинеколог, хирург, цитолог, лаборанты — всего 9 человек. Руководитель —М. Т. Эльмурадов, врач.
Место командировки — Муйнакский район, Кара­калпакия.
Срок — один месяц. Билеты забронированы.

КАРАКАЛПАКИЯ
Прожив почти всю жизнь в Ташкенте, должен к стыду своему признать: Каракалпакия была для меня лишь словом, за которым было очень мало знания. Ну что, Бердах — бритые щеки, длинная борода, госпремия автономной республики Тарков­скому за перевод каракалпакского эпоса «Кирк киз»—«Сорок девушек», уникальная коллекция живописи в Нукусском музее. Все.
Арал? Арал — да: знаю, читал, умом все сознаю. Помню, в детстве в московском поезде все показывали в окно: «Смотри, Аральское море!» Станция так и называлась. Потом уже не показывали. Детство давно закончилось. Летаю самолетами.

НА ПЕРЕКЛАДНЫХ
Менял самолеты, упрощая пейзаж в блюдце иллюминатора, пока лаконизм не достиг абсолюта: круг, перечеркнутый пополам линией горизонта — сверху белое с просинью (небо), снизу серо-белое (земля, соль).
Когда подлетали к Муйнаку, мой сосед, летчик, но сейчас, как и я,— пассажир, показывал мне тоненькую венку Аму, кромку бывшего прибоя бывшего Арала — пляж среди пустыни, лужи в низинах — остатки моря, болота. Долго объяснял про плотины и дамбы, но я ничего не понял. Летчик-пассажир был немолод, смугл, всех летевших в самолете знал, разговаривал по-каракалпакски, его называли Геной. Я его потом встречал в муйнакском аэропорту, здоровался.

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МУЙНАК ГОРОД РЫБАКОВ!» —
первое, что видишь, прилетев. Свеженький такой транспарантик на фронтоне муйнакского аэропорта. Полагаю, что вывешен специально для прилетающих сюда журналистов и киношников и служит краником для стока особо едкой иронии. Все-то знают, что рыбу на здешний комбинат везут чуть ли не из Прибалтики,
Аэропорт небольшой, домик из стекла и бетона — модерн 60-х годов нынешнего века. Рейсов не­много. В основном «кукурузники», осуществляющие связь с кишлаками. Отношение у жителей к само­лету свойское, вроде как у нас к трамваю. Аэропорт же жители Муйнака (муйнакцы? муйнакчане?) охотно посещают еще и потому, что в буфете бывает ва­реная колбаса, яйца, минеральная вода, сносные сигареты.

aral

ГОСТИНИЦА
Одну ночь провел в городской гостинице: двухэтажное типовое здание, стоящее отдельно, раньше бы сказали — особняком. В Муйнаке это видишь часто — отдельно стоящие дома, разрывы улиц, разомкнутость, отчужденность. Первый и, боюсь, единственный раз в жизни на фразу «Мне нужен номер», услышал в ответ: «Пожалуйста». Комната как комната — стол, стул, кровать. Ванна с душем, умывальник с унитазом,— правда, все не работает. На первом этаже можно потренькать носиком рукомойника, а метрах в пятидесяти от гостиницы есть дачный нужник с болтающейся на одной петле дверью. Ночью кусали так и не пой­манные мною насекомые, Сейчас время от времени приходится откладывать ручку и плотоядно скрести ногтями зудящее тело.

ГОРОД
Сильный ветер перегоняет тучи песка. Пацан футболит консервную банку, приговаривая: «Наху, наху, наху»; потом понял: ребенок учит великий и могучий, начав, как водится, с матерщины. Людей на улицах немного. Ветер заставляет держаться по­ближе к стенам, к заборам.
В двух местах видел поржавелые рыболовецкие катера, поднятые на колодки-постаменты. Раньше, говорят, Муйнак стоял на берегу моря.
Неподалеку от аэропорта сквозь сделанные вре­менем проломы в заборе из грубого камня увидел православное кладбище. Откинул щеколду на ржа­вых воротах, отвалил камень, зашел, В зарослях верблюжьей колючки — кресты, деревянные по­седевшие или изрыжа-черные, сваренные из труб. Несколько ухоженных могил, с остальных время стерло имена и даты. Говорят, сюда раньше ссы­лали.
То здесь, то там, прерывая улицы, в город захо­дит пустыня. Дома с осыпавшейся штукатуркой, на фасаде райбольницы проглядывает дранка. Во всем упадок, угасание, все рассыпается, осыпается, про­седает. Ни одна линия не проведена по прямой.
Пытался вспомнить, что же мне напоминает этот город. Вспомнил: маркесовское Макондо. Поразило даже созвучие имен. Знаменитый колумбиец аук­нулся мне через несколько дней — в свежем но­мере «Аму-Дарьи» увидел переведенный на кара­калпакский рассказ «У нас в городке воров нет», из макондовских рассказов. Выходит, Маркес — не­случайный здесь сейчас писатель.
Отпечаток происходящего где-то движения жизни несут на себе лишь два дома районного правитель­ства (тоже стоящие особняком), соединенные между собой декоративной арочкой с Карлом Марксом.
Напротив них, через площадь — городской дом культуры. В зале мальчики в модных пиджаках и узеньких галстуках играли на электрических инструментах и очень искренне пели протяжную каракалпакскую песню. Но постепенно стал разбирать слова: «Яблоки на снегу, розовые на белом...» Пели все равно здорово, мне понравилось, симпатичные такие ребята. И девчонкам, что сидели в зале, тоже, видно, нравилось, они хлопали и весело что-то кричали.

КИШЛАК
Конечным пунктом нашего маршрута и объектом деятельности оказался кишлак Казах-Дарья в ста приблизительно километрах от Муйнака, двадцать пять минут лета на «кукурузнике».
Казах-Дарьей называется речка, по обоим берегам которой вытянулся на несколько километров этот населенный пункт (по административному делению — поселок, по самоназванию — аул. Слово «кишлак» здесь не принято и, насколько я заметил, слово это к нынешнему времени приобрело иной оттенок смысла, став символом второсортности, некой ущербности, ограниченности, что ли). Поселок, длинный, изгибающийся вместе с речкой, разделен на несколько участков: Рыбзавод, Кенес, Жарма, Коммунизм (sic!), Ферма, плавно переходящие один в другой.
Там, где дорога пересекает речку, — мост и еще в разных местах переброшено несколько дощатых мостков. Мост не новый, но в разговорах я еще слышал отзвуки давнишней радости и облегчения от постройки этого моста.
Мостки шаткие, скрипучие, очень российские. Я давно заметил это сродство деревень, аулов, сел, кишлаков—общая печать обездоленности.
Нашу бригаду по двое-трое расселили у местных медработников. Мы с фельдшером Шамуратом-ака Аллабергеновым попали в дом к Утегеновым. Утегеновы — большая семья: отец, мать, три сына, два старших — ветфельдшер и шофер — женаты, у каждого по трое детей. Жена старшего сына — медсестра. Жили мы в комнате младшего из сыно­вей — Каипбергена, моего ровесника.
На стенках — нынешний эквивалент давних олео­графий — кустарные, раскрашенные от руки фото­графии: индийские поющие кинодивы, почему-то украинский хлопец с дивчиной и бандурой на фоне вечереющего тучного села, генералиссимус при параде в нафабренных усах, чуть в стороне фото­графия отца — усталое доброе лицо, орден Оте­чественной войны — как у моего отца, и сам Каипберген, маленький, в матроске.
Вечерами мы разговаривали с ним, он расспра­шивал меня о Ташкенте, я его — о Казах-Дарье.

МАТЬ
Мама Каипбергена и двух его братьев, маленькая, сухонькая, уже старушка, остановила меня вопро­сом, когда проходил по двору:
У тебя мама-папа есть?
Мама есть.
Папа?
Нет.
Расспросила: когда, от чего, горестно покачала головой.
Мама работает?
На пенсии.
Жена, дети есть?
Нет, холостой.
Каипберген тоже такой. Ты почему?
Да вот все как-то...
Она тяжело вздохнула и сокрушенно развела руками: что, мол, с вами делать.

УКЛАД
Раньше люди жили в юртах, потом построили домики под глиняными крышами, низенькие ма­занки. Теперь растет новая генерация домов, строй­материал тот же — глина, камыш, но дома высокие, многокомнатные, построенные по одному «район­ному», как мне сказали, проекту. Кровли теперь кроют шифером. Переселившись в новые дома, старые не ломают, они исполняют свое истинное предназначение — служат сараями. Но во дворе, хотя двор — понятие довольно условное, заборы символические, есть земляной возвышенный круг под юрту. Каипберген говорил, что юрту они ставят летом и переселяются в нее, спасаясь от зноя,— в ней прокладней, Мы видали юрты у домов, где спраалилиеь поминки по умершим родственникам. Юрты сейчас фабричной выделки, дорогие. Приоб­ретение юрты и охотничьего ружья — кардинальные покупки здесь.
В каждом дворе стоит лодка, в них сейчас хранят уголь.

ЖИТЕЛИ
В Казах-Дарье живет две с половиной тысячи человек; 2463— уточнил главврач сельской боль­ницы Утесен Назарбаев. За месяц нашего пребыва­ния умерли две старухи, зато в семье наших хозяев было прибавление, жена среднего сына родила девочку.
Родильное отделение в СУБе (сельская участковая больница) не пустует.
Мужчин и женщин в поселке поровну, чуть меньше половины жителей — дети. Стариков мало, меньше двухсот.
Мужчины работают на рыбзаводике, в животно­водческом совхозе, в ПМК, большинство женщин не работает.
Мужчины и женщины между собой и друг с дружкой здороваются за руку, мне сначала была в диковинку, особенно среди женщин, эта манера резких комиссарских рукопожатий.

МЕДИЦИНА
Казах-Дарьинская сельская участковая боль­ница — это несколько домиков того старого поко­ления строений, которые в поселке кое-где уже служат сараями.
Отделения — терапевтическое, детское, родиль­ное.
Врачей двое. Утесен Назарбаев — главный, он же терапевт, он же (далее следует перечень десятка врачебных специальностей), лет ему чуть больше сорока.
выпускник ТашМИ. Палмурат Жиемуратов — педиатр, также лечащий всех и от всего, выпускник САМПИ, тоже за сорок.
Оба спокойны, сдержанны, мне показалось — печальны. Судьбу сельского врача можно опреде­лить так: непрерывное дежурство. Они всегда на службе. Они здесь выросли, а значит, знают всех и все знают их. Они здесь и «скорая помощь», и семейные врачи, на них ежегодная диспансеризация и профилактические прививки.
Жизнь сельского врача крайне тяжела. Профес­сиональное одиночество, затыкание собою всех дыр отечественной системы здравоохранения и изначальная заведомая вина, вина за все: за нехватку лекарств, отсутствие питьевой воды, за грязь, тем­ноту, скудное питание, за болезни, за смерть.
Судя по записям в амбулаторных картах и ува­жению, с которым о врачах говорят люди,— у них серьезная квалификация и дело свое они делают честно.
Но медицина на селе (да и не на селе)— это не только врачи, это еще и акушерки, медсестры, а знания и умение казах-дарьинских медсестер далеко не блестящи.

ПМК
Для проведения всеобщей диспансеризации в масштабах поселка нам было выделено здание кон­торы ПМК — холодное, бетонное, но многокомнат­ное. Сотрудники этого учреждения любезно пре­доставили нам на месяц свои кабинеты, на дверях которых забелели рукописные таблички: «Терапевт», «Педиатр», «Гинеколог». Через эти кабинеты прошло 2229 человек, почти весь поселок. Обычно за день принимали около ста, за исключением двух дождливых дней (дождь, нужно сказать, имеет здесь парализующее действие — в считанные минуты все дороги, кроме главной, асфальтированной, развозит до сметанной чавкающей консистенции) и последней недели, когда мы, по очереди таская на плече детские весы, делали подворный обход в роли Магомета, предпринимающего ответные действия после несостоявшегося свидания с горой.

МЕДСЕСТРА ГАУХАР
На приеме мне помогает молоденькая медсестра, мы с нею строчим в две руки — диагнозы, рекомен­дации, направления. Считается, что она исполняет обязанности переводчика, но это не так. Гаухар ни бельмеса не знает по-русски. Мой узбекский здесь не воспринимается, но я вскоре с голоса схватил десяток каракалпакских фраз, которыми обхожусь в работе.
Гаухар год назад закончила медучилище в Нукусе. Я не знаю, чему там учат, но она не умеет измерить артериальное давление, впервые от меня услышала диковинное слово «эндокринолог», впервые в моих руках увидела скальпель и узнала его название.

ВОДА
Казах-Дарья — речка, неширокая, мелкая. Вода мутная, белесоватая, неживая. Рыба почти вся выве­лась. Когда-то Казах-Дарья была судоходна. На берегу у моста типовая бетонная столовка, назы­вается «Арал». За «Аралом», убито завалившись на бок, лежат два ржавых баркаса.
Пытался выяснить, является ли речка притоком Аму-Дарьи, но ясного ответа не получил. На куп­ленной в книжном карте Каракалпакской АССР и Хорезмской области (справочная общегеографиче­ская карта. Масштаб 1:1 000 000. Составлена и под­готовлена к печати фабрикой № 7 в 1987 г. ГУГК СССР, Москва, 1988) нашел кружок населен­ного пункта с таким названием, сидящий на голубой сложноподчиненной ниточке, соединяющей синюю Аму с заливом Арала. По-видимому, предчувствуя отчуждение залива, составители карты надписали «оз. Жылтырбас».
Куда течет Казах-Дарья, я так и не понял, каза­лось, что полдня — в одну сторону, полдня — в другую. Куда подует ветер.
В один из дней уровень воды стал падать чуть ли не на глазах. Прорвало дамбу, объяснили мне, скоро починят. Действительно, через несколько дней вода вернулась к прежней отметке.
Из реки пьет скот, из реки пьют собаки, из нее люди берут воду для питья, стирки, приготовления пищи, купания младенцев, летом в ней плещется ребятня.
Нужно ли говорить, что при 35—40-градусной жаре эта стоячая вода превращается в бульон, идеальную питательную среду жизнедеятельности и размножения всевозможных микроорганизмов. Не здесь ли одна из причин тех страшных цифр, что приведены в главке «Детская смертность»?..
Я видел в воде дохлую кошку.

ИЗ РАЗГОВОРОВ С КАИПБЕРГЕНОМ
Вечером 26 марта.
Каипберген, ты на выборы сегодня ходил?
Ходил...
Ну что, проголосовали?
Проголосовали, проголосовали.
А за кого?
Черт его знает.  Кого-то из Ташкента дали.

РАЦИОН
Главный продукт — мука, из нее лепешки, из нее бешбармак. Реже готовят плов, он светлый и очень часто — без моркови. Тут главная беда — отсут­ствие растительных продуктов.
Огородов в Казах-Дарье почти нет, я насчитал меньше десятка, хотя вода — не в двух — в одном шаге. Почему? Говорят, что земледелие не в тради­ции каракалпаков, что почва засолена. Но на тех огородах, что есть, я видел зеленеющий укроп, лук, кустики томатов, дренажные канавки видел, насосы, сосущие речку.
Помидоры, виноград привозят сюда в августе частники, цены полярные. В магазинах есть лук, бывает картошка, но плохая и мало.
Мясо в рационе присутствует, но немного, хотя все держат скот, птицу. По-видимому, скот исполь­зуется лишь как источник средств существования, а не как продукт питания, но, на мой взгляд, зачем тогда те средства...
Периодически мясо завозят в магазины, расфасо­ванное, попахивающее, его вываливают на пол, на постеленный брезент.
Яйца, молоко — свои. Из молока делают просто­квашу, бьют масло. Ни разу не видел ни творога, ни сметаны.
Конфеты, печенье — в магазинах, ассортимент скуден, качество крайне низкое. Плохо с чаем. Но зато есть сахар! Сколько угодно! Не по карточкам!
— У нас самогона не делают,— с гордостью ска­зал мне Каипберген.
В самом деле, не делают.
Однако водку пьют, и изрядно. В кишлаке есть свои перекупщики, у которых бутылку можно до­стать и ночью, но цена ее, естественно, удваивается.

БАНЯ
Баня — большая достопримечательность поселка. Я не иронизирую. По счастливому совпадению, под этими местами залегает слой горячей воды,  которая день и ночь хлещет из нескольких скважин в степи, на небольшом удалении от жилья. На одну из скважин, ту, что у дороги, и была надета банька, свайный домик.
Вода с непривычки обжигает, солоноватая на вкус, очень богатая минеральными солями. Говорят, что за год-другой трубы подчистую разъедает ржавчиной.
Мы несколько раз бывали там в безветренные дни. Блаженство. То ли благотворное воздействие температуры и солей, то ли счастливое ощущение собственной чистоты.
Минеральный состав этой воды не исследован, так нам сказали.  Может, здесь когда-нибудь будет курорт?  Нью-Казах-Дарья.
Мой коллега, проводивший диспансеризацию в кишлаке, где не бьют горячие источники, рассказывал, какие сложности были там с купанием:  люди летают самолетами в Муйнак, чтобы помыться в бане.

«ОТВЕТЬТЕ КАЗАХ-ДАРЬЕ!»
Связь Казах-Дарьи с внешним миром непроста. Дважды в день прилетает «кукурузник» из Муйнака, садится в чистом поле, которое называется аэропор¬том. Один дождь прерывает авиационное сообще¬ние на несколько дней, пока аэродром не подсохнет.
Утром один рейсовый автобус в Нукус. Мне пока-залось, что до Нукуса легче добраться, чем до Муйнака. Эльмурадову, руководителю нашей бри-гады, однажды пришлось на больничном «уазике» съездить в Муйнак. Рассказывал — дорога очень плохая, но больше его поразило, что он в апреле переехал  вброд Аму-Дарью,  не  замочив ступиц,
Почту привозят первым из двух самолетов. Почто¬вое отделение — в мазанке с дощатым, выеденным ногами полом. Телефонная машина с гнездами, лампочками и проводками, по-моему, одна из тех, возле которых дружно падали в обморок при виде революционных матросов барышни-телеграфистки в фильме «Ленин в Октябре». Мне разрешали надевать наушники, щелкать тумблером и голосить: «Нукус! Нукус! Ответьте Казах-Дарье!»—сколько захочу.

ИЗ РАЗГОВОРОВ С КАИПБЕРГЕНОМ
— А где молодежь собирается?
— Дома.
— И все?
— Ну, летом дискотеки делаем.  Но девчонки туда не ходят, стесняются.

ТВ
Сельская телевышка принимает одну программу— первую общесоюзную. Ни нукусской, ни ташкентской в Казах-Дарье не видят.
По вечерам телевизор включен у всех, семья собирается возле него, но не посмотреть, а поговорить. Языковой барьер для телевизора слишком высок (см. главку «Русский язык»). Люди говорят сами по себе, телевизор — сам по себе, за ним лишь приглядывают вполглаза, а вдруг он покажет что-нибудь такое.
Обещают построить в Казах-Дарье новую вышку, которая будет принимать все.

ИЗ РАЗГОВОРОВ С КАИПБЕРГЕНОМ
— Каипберген, а у вас Высоцкого знают?
— Хы! Конечно, знают.

ТОНКИЙ МОМЕНТ
Мое впечатление: каракалпаки не так чтоб очень религиозны. Мне редко приходилось слышать чтение молитвы перед едой и «Оомин» — после нее.
Наше пребывание совпало с началом уразы. Мы бывали в домах, и я не заметил ни соблюдающих дневной пост, ни совершающих «ифтор» — ритуал жертвоприношения.

ИМЕНА
В основном у каракалпаков мусульманские имена в варианте, близком к казахскому. Имеются вкрапления русских имен, причем часто в уменьшительно-ласкательной форме. Я встречал Альберта и Толика. Много Тамар и Свет.  В одной семье встретил трех  девочек, которых звали — Рая, Раиса и Раягуль. Можно гадать о происхождении имени Докторбай.

НАЗВАНИЯ
В Казах-Дарье две школы — имени Кирова и имени Шмидта. Долго выяснял, какого Шмидта — лейтенанта или полярника.  Узнал:  последнего,  Отто Юльевича.
В песчаном Муйнаке одна из главных улиц — имени М.В.Ломоносова.
Интересно, кто давал эти названия?

РУССКИЙ ЯЗЫК
Более или менее сносно по-русски могут объясниться несколько стариков и молодые мужчины — лет от 20 до 45, причем с жаргонными «на фиг», «да ты че» и «ну» вместо «да» — плоды армейской выучки.
Большинство женщин и школьники не знают почти ни слова.
На приеме. В карточке написано: «учитель».
- Что вы преподаете?    
-  На русский язик.

ЕЩЕ ОДИН «ТОНКИЙ МОМЕНТ»
Национальный состав:  каракалпаки,  казахи,  одна русская семья. Когда мы шли на работу, встречные приветствовали Шамурата-ака: «Ассалом-алей-кум»,  меня: «Здравствуйте».
Но изредка в разговорах приходилось слышать нотки национализма. Интересно, что суть его везде одинакова, «от Москвы до самых до окраин». Механизм его прост: в моих бедах виноваты другие. И если в Ташкенте я слышал, что во всем виновата «Москва», то здесь все беды исходили от «Ташкента». Смешно? Да что-то не очень.

СЛУХИ
То там то здесь муссируется слух о том, что будет переселение. Мол, из-за необратимости «природных увечий» людей якобы будут переселять — говорят, что в Волгоградскую область. Говорят об этом с горечью.
Волга, подумал я, Волга: зелень, вода, плодородная земля — чего еще может желать человек. Но для местных расставание с этой солью, сушью, нищетой — большое несчастье. Они говорят об этом, как старые евреи о погромах.

О ДЕТОРОЖДАЕМОСТИ
По Казах-Дарье детская смертность составила в 1987 году — 81, в 1988 году — 67 в принятом у нас пересчете на 1000 рожденных. Для справки: по Узбекистану, включая сюда ту же Каракалпакию с Казах-Дарьей,  в 86 году — 46,2,  в 87 году—45,9;  по СССР в 1986 и 1987 годах — 25,4. В мире наша страна является по этому показателю одной из наиболее неблагополучных.
Сообщая мне эти страшные цифры,  Палмурат Жиемуратов мучительно скривился и беспомощно развел руками: «Что я могу сделать? Поздняя обращаемость. Самое тяжелое время — лето.  ОКЗ, кишечная инфекция.  Происходит быстрое обезвоживание организма. С водой уходят соли, электролиты:  калий,  натрий,  хлориды.  За помощью обращаются поздно, зачастую когда уже ничем не помочь, а как смотрят за детьми — вы же видите...»

РЕЗУЛЬТАТЫ ДИСПАНСЕРИЗАЦИИ
Трое из каждых четырех жителей Казах-Дарьи нуждаются либо в наблюдении врачей, либо в лечении — амбулаторном, стационарном или профилактическом.
Бич этих мест — анемия, малокровие.  Ею в той или иной степени поражены более пятисот из 2229 человек осмотренных нами. У читателя этих заметок,  думаю,  не возникнет вопроса о причинах.  Большое распространение имеют заболевания легких, брон хов,  желудочно-кишечного тракта — в хронических формах.
Много больных той или иной формой зоба,  но втрое больше людей,  у которых щитовидка пока просто увеличена в размерах,  что говорит о ее предрасположенности   к   последующей   болезни.
Были обнаружены женщины с тяжелой патологией гениталий, в том числе с тяжелыми послеродовыми разрывами различных сроков давности.
Говорят, что другим бригадам (а их в регионе работает около 50, сообщила «Правда Востока») приходится сталкиваться с гипертонической болезнью и онкологической патологией, — не знаю, в Казах-Дарье на этот счет более или менее благополучно.

НАПРАВЛЕНИЕ НА ЛЕЧЕНИЕ
В Ташкенте нам сказали, что мы имеем право направлять больных по своему усмотрению в любые клиники республики. Направление в Ташкент брали с большой неохотой, просили заменить на Нукус, а лучше — здесь полечиться, в Муйнаке.
Поездка в Ташкент — серьезное, большое мероприятие, словно за границу.  В Ташкент едут самые бесстрашные и обеспеченные.  В Нукус — тоже серьезный выезд,  сопряженный с трудностями,  но полегче Ташкента. О поездке в Москву речи нет.
Из десятка направленных в нашу клинику пока приехала только одна.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Хотя на самом деле никакое не заключение, а как раз наоборот — возвращение.
Когда мы вернулись в Ташкент, все цвело, матереющая зелень с отвычки резала глаза. Мы распрощались в аэропорту просто, многозначительно и печально, как хемингуэистые альпинисты в фильме «Вертикаль».
Заинтересованная пристрастность расспросов и удивление, вызываемое рассказами об этой поездке, заставили написать то, что вы сейчас прочитали.
Мой коллега, вернувшийся из такой же командировки с другой бригадой,  прочитал эти заметки и сказал,  что либо мне крупно повезло,  либо я — лакировщик действительности,  но статистику заболеваемости подтвердил.
Я старался избегать авторских комментариев и риторических всхлипов, а попытался просто рассказать об увиденном, которое если чего-нибудь и требует, то отнюдь не комментариев.
                                                                        Ташкент — Муйнак — Казах-Дарья — Ташкент, апрель — май, 1989


Tags: Нукус, Ташкент, медицина
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ ПО ПОВОДУ КНИГИ «ЕЛЕНА ФЕРРАРИ»

    Сразу скажу, что книга Александра Куланова в серии ЖЗЛ написана хорошо, толково, с большим знанием темы разведки. У меня есть всего пару замечаний.…

  • «39 СТУПЕНЕЙ», ХИЧКОК, 1935

    Черно-белый старый фильм, снятый по еще более старой книге. Даже в панике джентльмен не забывает надеть шляпу и застегнуть…

  • «ВЕНЕЦИЯ ЗИМОЙ», 1982

    Нечасто входит в списки фильмов про Венецию. И хорошо. Формат свойственный началу 80-х: телевизионный фильм серии на три-четыре, сейчас бы сказали…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments