mknizhnik (mknizhnik) wrote,
mknizhnik
mknizhnik

Categories:

Антология. Валентин Берестов

Валентин Берестов

1928-1998

Валентин Дмитриевич попал в Ташкент мальчиком, во время войны. Именно там и тогда определилась его дальнейшая жизнь. Он, да ещё несколько ребят – Эдик Бабаев, Зоя Туманова, Мур Эфрон, Рафаил Такташ ходили к Ахматовой и Чуковскому, слушали лекции Жирмунского, учились английскому у Надежды Яковлевны Мандельштам во Дворце пионеров. И, видимо, кое-чему научились.

Вот что пишет 8 июля 1943 года Мур Эфрон :
... все же та сумма впечатлений, которая мною приобретена в Ташкенте, а также все мои ташкентские чувства и переживания все это когда-нибудь сложится в полезную для меня величину — и в смысле житейского опыта, и в смысле богатейшего материала для того романа, который я хочу написать и который, несомненно, будет когда-нибудь мною написан. А пока что надо сказать вместе с В.Берестовым: «А мы пройдем, хоть путь наш труден, терпя, страдая и борясь, сквозь серый дождь тоскливых буден, сквозь голод, холод, скорбь и грязь».

Автору процитированных стихов пятнадцать. Георгий Эфрон романа не напишет, он погибнет на фронте через год.

Стихи Берестова просты и внятны, но простота их обманчива. Есть в них ладность, особая ладность настоящей поэзии, есть ум, юмор, они живые.

Вот стишок «Милитарист»:

                              Что-то грустно. Нá сердце тоска.
                              Не ввести ль куда-нибудь войска?

Безобидный, если бы не дата – 1979 – внизу, превращающая его в смелое гражданское высказывание.

Мне посчастливилось его знать. Берестов был большой, теплый, по-настоящему  добрый человек.



berestov

ПУШКА У ТАШКЕНТСКОГО МУЗЕЯ

Давно уж на кровавой битвы пир
Её не волокут в упряжке конной.
Давно в земле усатый канонир,
Не пулею, так старостью сражённый.

И зазывая публику в музей,
Для взрослых диво, для детей игрушка,
Лежит на тротуаре у дверей,
И что идёт война, не знает пушка.

1942

В ЭВАКУАЦИИ

Сады оделись раньше, чем листвою,
Кипеньем белых, розовых цветов.
И кровли плоские с зелёною травою
Лужайками висят среди садов.

Арыка волны мчатся торопливо
Поить, и освежать, и орошать.
Плакучая к ним наклонилась ива
И ловит их, и хочет удержать.

А тень, которую она бросает,
Хотели б волны унести с собой.
На облачко похожий, исчезает
Прозрачный месяц в бездне голубой.

Как пышен юг!
Как странно голодать,
Когда вокруг
Такая благодать!

1942. Ташкент

В КОМПАНИИ

Эдуарду Бабаеву

1
Вот так идти бы снова
В распахнутых пальто,
Шарахаясь от рёва
Мелькнувшего авто,
Острить и лезть из кожи,
Чтоб всех переорать,
Расталкивать прохожих,
Путей не разбирать.
О этот звонкий вечер,
Когда и чёрт не брат!
Всегда б такие встречи,
Такие вечера!

2
Тёмный парк услаждался джазом.
И Венера сияющим глазом
В мир глядела, юна и ясна.
Фонари в золотой паутине,
И в зелёной небесной тине
Пучеглазой кувшинкой луна.

1943

ТАШКЕНТСКИЙ ДВОРИК

В цветы заползают тяжёлые пчёлы.
Как перышко, тополь ушёл в высоту.
Какой-нибудь прутик, корзиночно-голый,
Торчит, чуть заметный, а тоже в цвету.

И маки на плоских на глиняных крышах
Цветут, будто нету им места милей,
И смотрят, смеясь, из-под ног у мальчишек,
Как по небу реет и мечется змей.

1944
СТОРОЖ МАХАЛЛИ
Был он стражем твоим, махалля,
Всем, кто жили в квартале, известным.
День и ночь он давал круголя
По твоим переулочкам тесным.
Иногда отдыхал в чайхане,
Там, где радио вечно звучало,
И на тёх языках о войне
Вслед за пеньем восточным вещало.
За углом зеленел водоём
И чинара над ним вековая.
В старый город и в глиняный дом
Загнала нас война мировая.
За учтивость того старика
Звали женщины-беженки Рыцарь.
Комплиментам с его языка
Всё слетать бы, как пчёлам роиться.
Уделял от своих он щедрот
Нам, голодным, кусочки и крохи
Тех пиров, без которых народ
Не живёт ни в какие эпохи.
Собирал их на праздниках он,
На семейных, советских, восточных,
В дни рождений в дни похорон,
Да всё больше военных, заочных.
Старый Рыцарь обходит квартал.
Кроши хлебав цветастой тряпице.
Он их в мирные дни подбирал,
Чтобы их поклевали бы птицы.
1981
ТАШКЕНТСКАЯ ИДИЛЛИЯ

Самых громких книг беззвучный хор
Выбирай, читатель ненасытный!
Тут тебе почтенье и простор,
Мальчик из кибитки глинобитной.

С голодухи не хватало сил.
И чтоб крепнул дух в дороге дальней,
Карточку на хлеб я «прикрепил»
В магазине рядом с той читальней.

Хлеб мне отпускают только тут.
Утром голод гонит человека
И туда, где хлеб ему дадут,
И туда, где ждёт библиотека.

Строили роскошный город-сад.
Грянула Вторая мировая.
Пассажиры гроздьями висят
На подножках каждого трамвая.

Но трамвай я вижу, как в кино.
Я атаковать его не буду.
Детям ездить в нем запрещено.
Тиф сыпной свирепствует повсюду.

Взрыв нестрашной шашки дымовой.
За резным порталом – киностудия.

«Дубль второй!» В атаке штыковой
Взвод берёт фашистские орудия.

Слава – дым. Отдаст её герой
И тому, кто роль его играет,
И тому, кто крикнул: «Дубль второй!»,
И кто песни к фильму сочиняет.

Радио. Читает Алимджан.
Мерный голос, добрый, но суровый.
Враг – душман, а Родина – Ватан.
Громче всех звучат два этих слова.

Слава и со смертью примирит.
Что ей краткий век иль суд неправый!
Нет тебя, а голос говорит.
И чем больше бед, тем больше славы.

Как со славой, с книгой встречи ждал,
А с какой, и сам ещё не знаю.
Так в любви: впервые увидал,
А она – на всех родных родная.

Пыль. Жара. Но цель моя близка.
Под мостом Анхор струится с плеском.
Тень акаций. Книг до потолка.
Слава, и любовь, и хлеб с довеском.

1989


penson 2
Tags: антология "Ташкентский дворик"
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments