mknizhnik (mknizhnik) wrote,
mknizhnik
mknizhnik

Categories:

Антология. Владимир Луговской

Владимир Луговской
(1901-1957)
Владимир Александрович Луговской вырос в интеллигентной, теплой и абсолютно «старорежимной» семье гимназического учителя. Природный дар и юношеский радикализм сделал из него «советского Киплинга», автора «Курсантской венгерки» и «Басмача». Но уже к концу тридцатых этот образ стал ему не по нраву и не по росту. Власть, собачим нюхом учуявшая чужого, моментально ответила шквалом проработок.
В эвакуацию он прибыл с младшей сестрой и тяжело больной матерью. Мама нашла упокоение на Боткинском кладбище. Поэт пил, скитался, почти бродяжничал. Существовал миф о испугавшемся войны воине, страдающем от своей трусости. В создании мифа поучаствовал его друг, тоже своего рода «Киплинг» ­- Константин Симонов. Симонов как раз был воином и Отечественная стала его звездным часом. Но Луговской никаким воином не был. Тут еще злую шутку сыграла внешность: рост, стать, медальной чеканки профиль, разлет бровей.
Мне кажется, что именно из Ташкента он, орденоносец, ночевавший пьяным под навесом на Алайском, познавший какие-то экзистенциальные бездны, вернулся большим поэтом. Оттуда, из-под того навеса, из этих бездн берут свое начало недооцененные и поныне поэмы «Середины века» и лирический шедевр с ташкентским адресом «Льва Толстого, 4». Адрес, кстати, поглотило время.

Lugovskoy2


        Льва Толстого, 4
                       
В этом радостном мире,
Что сроднился с тоской,
Льва Толстого, 4, -
Адрес есть и такой.

Льва Толстого, 4,
Карагач у ворот.
Там в знакомой квартире
Кто-то чуждый живет.

Где ж ты песня Востока,
Что лилась не спеша?
Ты умчалась далеко,
Этих окон душа.

А бывало, пылали
Тополя под луной,
Мотыльки умирали
Возле лампы весной.

И влетали рассветы
Розоватой пыльцой,
Гладил утренний ветер
Золотое лицо.

И мучительной страсти,
И ревнивий беды,
И любовной напасти
Он стирал все следы.

Азиатские реки
Ждут памирской весны.
И дрожащие веки
Были сонно-темны.

Из неведомой дали,
Как ночная гроза,
Открываясь, мерцали
Чуть косые глаза.

От плечей ее голых
Шла степная жара.
Тихо спрашивал голос:
- Ты не спал до утра?


Я не спал вместе с садом.
Видел - звезды горят,
Видел - кружится рядом
С фонарем шелкопряд.

Видел горные выси,
Веток влажный наклон.
Видел сон твоих мыслей -
Мудрой Азии сон.

Где ты в снах побывала,
Мне вовек не бывать,
Что ты в снах повидала,
Мне уже не понять.

Протяни свои руки,
Вырывайся из сна -
Это ветер разлуки
К нам прислала весна.

Азиатские шири.
Злой судьбы поворот.
Льва Толстого, 4,
Карагач у ворот.

Жизни нить всё короче.
Ночью смотрят глаза -
Древней Азии очи,
Как степная гроза

И тяжелый,как гири,
Голос грома зовет:
Льва Толстого, 4,
Карагач у ворот!
               11 мая 1956



           АЛАЙСКИЙ РЫНОК

Три дня сижу я на Алайском рынке,
На каменной приступочке у двери
В какую-то холодную артель.
Мне, собственно, здесь ничего не нужно,
Мне это место так же ненавистно,
Как всякое другое место в мире,
И даже есть хорошая приятность
От голосов и выкриков базарных,

От беготни и толкотни унылой...
Здесь столько горя, что оно ничтожно,
Здесь столько масла, что оно всесильно.
Молочнолицый, толстобрюхий мальчик
Спокойно умирает на виду.
Идут верблюды с тощими горбами,
Стрекочут белорусские еврейки,
Узбеки разговаривают тихо.
О, сонный разворот ташкентских дней!..
Эвакуация, поляки в желтых бутсах,
Ночной приезд военных академий,
Трагические сводки по утрам,
Плеск арыков и тополиный лепет,
Тепло, тепло, усталое тепло...

Я пьян с утра, а может быть, и раньше...
Пошли дожди, и очень равнодушно
Сырая глина со стены сползает.
Во мне, как танцовщица, пляшет злоба,
То ручкою взмахнет, то дрыгнет ножкой,
То улыбнется темному портрету
В широких дырах удивленных ртов.
В балетной юбочке она светло порхает,
А скрипочки под палочкой поют.
Какое счастье на Алайском рынке!
Сидишь, сидишь и смотришь ненасытно
На горемычные пустые лица
С тяжелой ненавистью и тревогой,
На сумочки московских маникюрш.
Отребье это всем теперь известно,
Но с первозданной юной, свежей силой
Оно входило в сердце, как истома.
Подайте, ради бога.
Я сижу
На маленьких ступеньках.
Понемногу
Рождается холодный, хищный привкус
Циничной этой дребедени.

Я,
Как флюгерок, вращаюсь.
Я канючу.
Я радуюсь, печалюсь, возвращаюсь
К старинным темам лжи и подхалимства
И поднимаюсь, как орел тянь-шаньский,
В большие области снегов и ледников,
Откуда есть одно движенье вниз,
На юг, на Индию, через Памир.

Вот я сижу, слюнявлю черный палец,
Поигрываю пуговицей черной,
Так, никчемушник, вроде отщепенца.
А над Алтайским мартовским базаром
Царит холодный золотой простор.
Сижу на камне, мерно отгибаюсь.
Холодное, пустое красноречье
Во мне еще играет, как бывало.
Тоскливый полдень.

Кубометры свеклы,
Коричневые голые лодыжки
И запах перца, сна и нечистот.
Мне тоже спать бы, сон увидеть крепкий,
Вторую жизнь и третью жизнь,- и после,
Над шорохом морковок остроносых,
Над непонятной круглой песней лука
Сказать о том, что я хочу покоя,-
Лишь отдыха, лишь маленького счастья
Сидеть, откинувшись, лишь нетерпенья
Скорей покончить с этими рябыми
Дневными спекулянтами.

А ночью
Поднимутся ночные спекулянты,
И так опять все сызнова пойдет,-
Прыщавый мир кустарного соседа
Со всеми примусами, с поволокой
Очей жены и пяточками деток,
Которые играют тут, вот тут,
На каменных ступеньках возле дома.

Здесь я сижу. Здесь царство проходимца.
Три дня я пил и пировал в шашлычных,
И лейтенанты, глядя на червивый
Изгиб бровей, на орден - "Знак Почета",
На желтый галстук, светлый дар Парижа, -
Мне подавали кружки с темным зельем,
Шумели, надрываясь, тосковали
И вспоминали: неужели он
Когда-то выступал в армейских клубах,
В ночных ДК - какой, однако, случай!
По русскому обычаю большому,
Пропойце нужно дать слепую кружку
И поддержать за локоть: "Помню вас..."
Я тоже помнил вас, я поднимался,
Как дым от трубки, на широкой сцене.
Махал руками, поводил плечами,
Заигрывал с передним темным рядом,
Где изредка просвечивали зубы
Хорошеньких девиц широконоздрых.
Как говорил я! Как я говорил!
Кокетничая, поддавая басом,
Разметывая брови, разводя
Холодные от нетерпенья руки,
Поскольку мне хотелось лишь покоя,
Поскольку я хотел сухой кровати,
Но жар и молодость летели из партера,
И я качался, вился, как дымок,
Как медленный дымок усталой трубки.

Подайте, ради бога.

Я сижу,
Поигрывая бровью величавой,
И если правду вам сказать, друзья,
Мне, как бывало, ничего не надо.
Мне дали зренье - очень благодарен.
Мне дали слух - и это очень важно.
Мне дали руки, ноги - ну, спасибо.
Какое счастье! Рынок и простор.
Вздымаются литые груды мяса,
Лежит чеснок, как рыжие сердечки.
Весь этот гомон жестяной и жаркий
Ко мне приносит только пустоту.
Но каждое движение и оклик,
Но каждое качанье черных бедер
В тугой вискозе и чулках колючих
Во мне рождает злое нетерпенье
Последней ловли.

Я хочу сожрать
Все, что лежит на плоскости.
Я слышу
Движенье животов.
Я говорю
На языке жиров и сухожилий.
Такого униженья не видали
Ни люди, ни зверюги.

Я один
Еще играю на крапленых картах.
И вот подошвы отстают, темнеют
Углы воротничков, и никого,
Кто мог бы поддержать меня, и ночи
Совсем пустые на Алайском рынке.
А мне заснуть, а мне кусочек сна,
А мне бы справедливость - и довольно.
Но нету справедливости.

Слепой -
Протягиваю в ночь сухие руки
И верю только в будущее.
Ночью
Все будет изменяться.
Поутру
Все будет становиться.
Гроб дощатый
Пойдет, как яхта, на Алайском рынке,
Поигрывая пятками в носочках,
Поскрипывая костью лучевой.
Так ненавидеть, как пришлось поэту,
Я не советую читателям прискорбным.
Что мне сказать? Я только холод века,
А ложь - мое седое острие.
Подайте, ради бога.

И над миром
Опять восходит нищий и прохожий,
Касаясь лбом бензиновых колонок,
Дредноуты пуская по морям,
Все разрушая, поднимая в воздух,
От человечьей мощи заикаясь.
Но есть на свете, на Алайском рынке
Одна приступочка, одна ступенька,
Где я сижу, и от нее по свету
На целый мир расходятся лучи.

Подайте, ради бога, ради правды,

Хоть правда, где она?.. А бог в пеленках.

Подайте, ради бога, ради правды,
Пока ступеньки не сожмут меня.
Я наслаждаюсь горьким духом жира,
Я упиваюсь запахом моркови,
Я удивляюсь дряни кишмишовой,
А удивленье - вот цена вдвойне.
Ну, насладись, остановись, помедли
На каменных обточенных ступеньках,
Среди мангалов и детей ревущих,
По-своему, по-царски насладись!
Друзья ходили? - Да, друзья ходили.
Девчонки пели? - Да, девчонки пели.
Коньяк кололся? - Да, коньяк кололся.

Сижу холодный на Алайском рынке
И меры поднадзорности не знаю.
И очень точно, очень непостыдно
Восходит в небе первая звезда.
Моя надежда - только в отрицанье.
Как завтра я унижусь - непонятно.
Остыли и обветрились ступеньки
Ночного дома на Алайском рынке,
Замолкли дети, не поет капуста,
Хвостатые мелькают огоньки.
Вечерняя звезда стоит над миром,
Вечерний поднимается дымок.
Зачем еще плутать и хныкать ночью,
Зачем искать любви и благодушья,
Зачем искать порядочности в небе,
Где тот же строгий распорядок звезд?
Пошевелить губами очень трудно,
Хоть для того, чтобы послать, как должно,
К такой-то матери все мирозданье
И синие киоски по углам.

Какое счастье на Алайском рынке,
Когда шумят и плещут тополя!
Чужая жизнь - она всегда счастлива,
Чужая смерть - она всегда случайность.
А мне бы только в кепке отсыревшей
Качаться, прислонившись у стены.
Хозяйка варит вермишель в кастрюле,
Хозяин наливается зубровкой,
А деточки ложатся по углам.
Идти домой? Не знаю вовсе дома...
Оделись грязью башмаки сырые.
Во мне, как балерина, пляшет злоба,
Поводит ручкой, кружит пируэты.
Холодными, бесстыдными глазами
Смотрю на все, подтягивая пояс.
Эх, сосчитаться бы со всеми вами!
Да силы нет и нетерпенья нет,
Лишь остаются сжатыми колени,
Поджатый рот, закушенные губы,
Зияющие зубы, на которых,
Как сон, лежит вечерняя звезда.

Я видел гордости уже немало,
Я самолюбием, как черт, кичился,
Падения боялся, рвал постромки,
Разбрасывал и предавал друзей,
И вдруг пришло спокойствие ночное,
Как в детстве, на болоте ярославском,
Когда кувшинки желтые кружились
И ведьмы стыли от ночной росы...
И ничего мне, собственно, не надо,
Лишь видеть, видеть, видеть, видеть,
И слышать, слышать, слышать, слышать,
И сознавать, что даст по шее дворник
И подмигнет вечерняя звезда.
Опять приходит легкая свобода.
Горят коптилки в чужестранных окнах.
И если есть на свете справедливость,
То эта справедливость - только я.

1942-1943, Ташкент



                    xxx

Тутовое дерево листвою
Покрывается в такую ночь луны.
Месяц встал с багряной головою,
Мимолетные жуки слышны.
Спишь ли ты у синего Салара
В доме возле лунного окна?
Тени тополей чернее вара,
Стены улицы белее полотна.
Над Ташкентом чистая прохлада
И безмолвие по улицам идет,
Только тигр рычит из зоосада
Да бубнист далекий в бубен бьет.
…………………………………………
Много ты бродил, скитался много,
Не пора ль. товарищ, отдохнуть?
Только вновь желанная тревога,
Белая дорога. Вечный путь.


Alayskiy
В.М.Петров Алайский базар

Tags: антология "Ташкентский дворик"
Subscribe

  • ТАШКЕНТСКИЙ СКУЛЬПТОР ЯКОВ ШАПИРО

    На 84-ом году жизни умер Яков Иосифович Шапиро. Он не был великим скульптором, но был очень хорошим, высококлассным мастером. Его работы много…

  • ПАМЯТИ Ю.Т.

    Вот еще один стишок из той давней книжицы. Тем более, что вчера как раз было 40 лет, как умер Ю.Т. И стишку выходит что-то около того. Мне сегодня…

  • Александр Файнберг ОПЫТ РЕЦЕНЗИРОВАНИЯ

    Александр Файнберг ОПЫТ РЕЦЕНЗИРОВАНИЯ В обложке черной, как казан, аджикой красной пенясь, слепящей резью по глазам здесь лупят лук и…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments