mknizhnik (mknizhnik) wrote,
mknizhnik
mknizhnik

Categories:

Антология. Александр Файнберг

Александр Файнберг
(1939-2009)

1.
Александр Аркадьевич Файнберг – очень важный для Ташкента поэт. Он воплотил все плюсы и минусы судьбы русского поэта нерусского происхождения в нерусской стране.
Он печатал все, что писал и книги раскупались. Его скупо публиковали в России и до сих пор знают мало. Но при этом – удаленность от столиц идеологии - в его арсенале нет ни одного «советского» текста, ни одного. Никаких «К 30-летию ВЛКСМ», ни по молодости, ни в качестве «паровоза», никогда. Только о любви, о смерти, о предназначении. И по линии «дружбы народов» никаких поддавков, подыгрываний. Переводил с узбекского по большей части хороших поэтов. Подрабатывал нестыдно – сценарии мультиков. Пил сильно, тяжело жить без наркоза. Огромный запас мужественной, без слезы доброжелательности. За последние 30 лет его жизни в Узбекистане не было ни одного начинающего русского литератора, которому так или иначе не подставил плечо Файнберг.
Несмотря на звание Народного поэта и почтенный возраст, закончил дни таким же джинсовым парнем, каким был и за 40 лет до того.
Есть ли ощущение, что его талант остался недовоплощенным, что был в нем запал на нечто большее? К сожалению, да.

2.
Файнберг ­– это код, пароль по которому опознают друг друга ташкентцы на просторах земных. Поскольку, не пловом единым…

3.
У Файнберга много ташкентских стихов, но я выбрал эти два. Мне кажется, что в них воздух дрожит. Тезиковка, Первушка, шанхай между Саларом и Жуковской – становые, фундаментальные для понимания духа города места.  Места, которых нет на карте.


Fainberg 001


                  х х х

Что стало, детство? Где твоё начало?
Своих дружков
                           давно я растерял.
То ль я стал глубже,
                               то ли обмельчала
речонка под названием
                                     Салар.

Укладов старых временем не стёрло.
По-прежнему
                     солидны и скупы
в особняке
                  у польского костела
живут спокойно
                 русские попы.

Ужели мы,
                не верящие в бога,
в день пасхи
                  собирались у дверей.
Христос воскрес!
                          А ночью на заборы.
Воистину.
               Отличная сирень!

Там в детстве лето звонкое.
                                            В квартирах
с утра стоит веселый тарарам.
Поют ножи
                  на голубых точилах.
Старьевщики
                     гуляют по дворам.

Там на Жуковской
                             грязная пивная.
В пивной
                сидит на бочке инвалид.
Насос качает.
                      Кружки наполняет.
И по-армянски что-то говорит.

Я помню дом с облезлой штукатуркой.
Из низких окон
                           музыка звучит.
И стелется дымок
                           по переулку.
И листья жгут.
                      И в воздухе горчит.

И на траве у дымчатых обочин
Пьянчужки в карты дуют
                                        об заклад
И золотые
                мусорные бочки
худые клячи тянут на закат.

Что стало, детство? Где твои заборы?
Где та девчонка,
                          что была груба?
Огромная труба над винзаводом
по-прежнему
                     огромная труба.

Но всё иначе. Всё теперь иначе.
Давно уж я не бегаю
                                   к попам.
Давно не ездят по дорогам
                                            клячи.
Старьевщики
                        не ходят по дворам.

Всё обретает новую окраску.
Сломали
              магазинчик за углом.
Вчера
        мои железные салазки
какой-то школьник
                                сдал в металлолом.

Я повзрослел.
                     Я становлюсь тяжелым.
Неизлечим стихами и вином.
Я возвращаюсь поздно.
                                        Как чужого,
меня встречает
                        двухэтажный дом.

Темны его холодные подъезды.
И мамы нет.
                   И сам я одинок.
Зачем же так нечаянно,
                                     как в детстве,
на мостовые падает снежок?

Что так бесстрастно
                                властвует над нами?
И кто во мне
                    меня переменил?
Всё реже я о детстве вспоминаю.
Всё тише плачу
                         у ночных перил.
Куда, куда, мечта моя пустая?
Моя отрада
                 и моя печаль.
Есть в этом мире
                           истина простая.
Прощай и здравствуй.
                                    Здравствуй и прощай.





           Незабудка

За разбитою башней костела
тянет шею к закату шлагбаум.
Пахнут шпалы мазутом и ветром.
Вдалеке семафор однорукий.
А вблизи — из фанеры пивная.
Рядом — речка Салар. И прохлада.
В стороне от насосов и бочек
возле насыпи режется в карты
Колька-принц с молодыми ворами.

Колька — бог этих старых окраин.
Он жует папиросу, и чубчик,
как у Гитлера, косо слетает
на огонь зажигалки трофейной.
На дымящихся кружках пылает
золотое прощальное солнце.
И для Кольки шикарное танго
патефон его личный играет.
И мерцает, качаясь, мембрана
на волне довоенной пластинки.
Мимо Кольки, стуча каблучками,
Незабудка идет к переезду.
Незабудка идет, как танцует.
Над дорогой звенят от загара
молодые упругие икры.
За плечо переброшена сумка.
Рвется тело из блузки в горошек.
Знают все — влюблена она в Кольку,
оттого и прикушены губы.
Но глаза, подведенные тушью,
не глядят на саларского принца.
Ей плевать на шикарное танго
и на пьющих вокзальное пиво.
На лицо ей несет паутинку
в листопадах погожая осень.
Незабудка ни слова не скажет,
если Колька ее не окликнет.
Только глянет с усмешкой, да в сумке
финский ножик о зеркальце звякнет.
А над насыпью к Тахиаташу
товарняк громыхает на стыках.
И стоит у огней переезда
в пиджачке шестиклассник с портфелем.
Знает он — в этот час Незабудка
здесь пройдет на субботние танцы.
Ну конечно, пройдет... Ну а как же?..
Грохоча раскаленным железом,
пролетают вагоны, цистерны.
Едут люди на стройку канала,
на укладку железной дороги
от Чарджоу к барханам Кунграда.
Черен дым из трубы паровоза.
Но сквозь копоть, сквозь брызги от пара
шестиклассник глядит затаенно,
как стоит у путей Незабудка,
чуть смежив голубые ресницы.
Перед нею грохочут платформы.
Ветер — в губы. И челка порхает.
Старый парк за железной дорогой.
Бьет фонтан над русалкой из гипса.
Глухо щелкают в тире воздушки.
Вьется пыль от фанерных мишеней.
Мимо тира ко входу бильярдной
инвалид на скрипучей коляске
подъезжает, куря самокрутку.
Колька-принц отдает ему серьги,
золотые часы и браслеты.
Инвалид их за пазуху прячет.
А над парком взлетают качели.
Реют в воздухе синие лодки.
И вдали за стволами деревьев
ровно в семь танцплощадка открылась.
Там над прутьями ржавой ограды
встал на цыпочки мальчик вихрастый,
чтоб услышать аккордеоны,
чтоб, душой замирая, увидеть
меж танцующих блузку в горошек.
Над горбатою крышей эстрады
чуть качается шарик воздушный.
И под музыку танца каштаны
в небе осени ветер колышет.
На ограду витую слетают
золотые и красные листья.
И сквозь них проходя без билета,
Незабудка по-царски вступает
на хмельной пятачок танцплощадки.
От толпы отделяется Колька.
И с почтеньем фиксатые парни
пропускают его к Незабудке.
А в тени от ветвей над оградой,
встав на цыпочки, мальчик вихрастый,
чуя пальцами ржавые прутья,
молча смотрит, как принц косочубый
прижимает к себе его счастье.
И танцует. И, глядя в пространство,
пятернею по юбке проводит.
Ночь шумит за окном листопадом.
Мой тринадцатилетний романтик,
от обиды в слезах засыпая,
не глазами, а сердцем подростка
Незабудку любимую видит.
Вот стоит она в темном подъезде,
положив ему руки на плечи.
Ну конечно, ему, а не Кольке
через челку в глаза она смотрит.
Никого на полночной площадке.
Сквозь разбитые стекла подъезда
с тайным шорохом листья влетают.
А лицо Незабудки все ближе.
И чуть-чуть приоткрытые губы
все доступней ему, все желанней.
От окна опускается с неба
свет таинственный лунной дороги.
И глаза, подведенные тушью,
обещают любовь до могилы.
А глаза, подведенные тушью,
в это время, сверкнув по-кошачьи,
озарили сарай у помойки,
двор безлюдный и черные окна.
И зашлось ее юное сердце
от пропахших вином поцелуев,
от любви долгожданного принца.
И в разбойной ночи листопада,
задыхаясь от грубых объятий,
будто слово блаженной молитвы,
простонала она его имя.
На мгновенье теряя сознанье,
воскресая и вновь пропадая,
жарким телом она ощутила
эти к взлому привыкшие руки.
И, почуяв лопатками землю,
Незабудка откинула челку.
И над нею в неистовом небе
накренились от счастья созвездья.
Мой вихрастый, мой милый романтик,
тридцать лет, как с тобой мы расстались.
Двадцать лет, как зарезали Кольку,
десять лет, как спилась Незабудка.
У судьбы не бывает промашек.
Над могилой ее за Саларом
каждой ночью кричат тепловозы
о разлуке, которая вправду.
Мы не встретимся больше, романтик,
ни у дальних огней переезда,
ни у прутьев железной ограды,
где когда-то шумели каштаны.
О тебе мне осталась на память
только эта громада костела,
где сквозь черные камни развалин,
как сквозь пепел всего, что сгорело,
пробиваются к жизни и свету
всходы горькие поздних прозрений –
голубые цветы полевые.


pervushka
В.М.Петров Первушка
Tags: антология "Ташкентский дворик"
Subscribe

  • "ПРИНЦ-КОМСОРГ"

    Ирина Николаевна Овруцкая, переводчица с английского и французского на украинский и персонаж моей «Записной книги» рассказывала, что кто-то из ее…

  • ТАШКЕНТСКИЙ СКУЛЬПТОР ЯКОВ ШАПИРО

    На 84-ом году жизни умер Яков Иосифович Шапиро. Он не был великим скульптором, но был очень хорошим, высококлассным мастером. Его работы много…

  • ПАМЯТИ Ю.Т.

    Вот еще один стишок из той давней книжицы. Тем более, что вчера как раз было 40 лет, как умер Ю.Т. И стишку выходит что-то около того. Мне сегодня…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments