mknizhnik (mknizhnik) wrote,
mknizhnik
mknizhnik

Categories:

Молоком и медом

1.
Как же так вышло, что в хлопотах, переездах, экзаменах, рождении детей, отнимании от груди, первыми шагами, а сразу за этим – проблемами пубертата, проскочило почти двадцать лет. С некоторым удивлением обнаружено, что больше трети жизни прожито здесь, но и страна больше четверти своей биографии прожила с нами.


Начинаешь перебирать картинки.
Первый раз в операционной спросили про размер перчаток и шутку «Как у Феллини» никто не понял. «9 ½ недель» знают, а «Восемь с половиной» - нет.

Первый семейный выезд на первой машине в гостиницу на Мертвом море, рубашки на плечиках, а не в чемодане.

Поздравления с рождением сына в журнале, издаваемом больницей.

Еженедельные взрывы автобусов в Иерусалиме. И стояние в шеренге врачей, встречающих, подъезжающие амбулансы.

Первая заграничная поездка, наклейка на самолете «За границей Израиль – это ты».


Но все воспоминания начинаются через год после приезда. А где он, первый год? Нету. Стерт. Умные внуки Фрейда называют это «вытеснением». Но кое что все же зацепилось за опоры моста, сохранилось, не унесено потоком. Вот, например, про первые заработки.

2.
На третий день после приезда меня позвали помогать перевозить вещи. И я охотно согласился. Мне было 35 лет, сил было немерено, в голове – полное затмение, как нельзя более подходящее для физической работы.


А переезд-то оказался совсем не переездом, а переносом, поскольку происходил с четвертого этажа первого подъезда дли-и-инного дома в Гило на третий этаж в последнем подъезде того же дома. Для пущей занимательности процесса дом отстоял от дороги на некотором расстоянии, и от каждого подъезда к дороге вели аллейки, увитые бугенвиллеей. Так, что по всем статям оптимальным маршрутом оказался пеший перенос вдоль дома и на горбу. Этим мы и занимались с бородатым жилистым Борей, который-то и позвал меня на подмогу. Разбирали шкафы, собирали шкафы, несли части шкафов по лестнице. Краем глаза я наблюдал чужой быт, иные вещи. Наши работодатели – пожилая мама с дочкой казались людьми преуспевающими – хорошие квартиры, машина, свободный иврит. Прошедшие годы подкорректировали мой взгляд. Мама, думаю, была в моем нынешнем возрасте, съемные квартирки в этой части Гило никак не подпадают под эпитет «хорошие», а старенькая «субару» … Да что тут говорить.


К полудню дочка на «субаре» сгоняла в супермаркет и нас с Борисом позвали поесть. Питы – плоские местные лепешки, несколько банок салатов и нарезанная тонкими пластами индюшачья пастрома.

Уплетая салаты, обильно заправленные майонезом, я подумал: «Вот начну зарабатывать, будем питаться вот так же вкусно и элегантно». Сейчас я даже не смеюсь над собой тогдашним.


За трапезой у нас с Борисом было время перекинуться несколькими фразами, обычный олимовский набор: кто да что, давно ли, откуда.

- А-а-а, - сказал он. – Ташкент. Небось ТашМИ заканчивал.
Я не стал отпираться.
- Мой дед был среди организаторов вашего института и даже похоронен на его территории.


Была в 40-50-х такая диковатая мода хоронить «у станка». Мне несколько раз приходилось видеть такие неуместные могилы. В огромном парке кадетского корпуса, где располагался мединститут было три захоронения. Они стояли в ряд в одной из главных аллей и были ухожены и чисты. Мы, студенты, на субботниках подновляли ограды печным лаком. Двое из отцов-основателей были евреями, один – русским.

- Да вы что! И кто же из них ваш дед?

Дело в том, что в прежние годы, было принято знать учителей и предшественников. На входе в каждую кафедру или в отделение висели стенды с портретами профессоров и доцентов прежних лет. Считалось хорошим тоном отзываться на имена Ивана Ивановича Орлова, Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого или профессора-физиолога Михайловского, имя которого фигурировало во всех книгах по реаниматологии в списке предтеч и зачинателей. Только через много лет мы узнали, что профессор Михайловский был скорее всего безумен, хранил тело умершего сына, надеясь воскресить. Что сам профессор погиб при загадочных обстоятельствах и, что обвинили в его смерти хирурга Войно-Ясенецкого, ведь он так вызывающе совмещал службу на кафедре и в больнице со служением в священническом сане. И про коллег-профессоров, писавших доносы тоже узнали потом.


- Мой дед профессор Булганин, - сказал Борис.
- Как? И он? У меня была надежда, что хоть он не еврей.
- Да, он – русский. Но незадолго до смерти он бросил семью, женился на студентке и родил моего отца. Та студентка была еврейкой.

Распавшийся было мир начал потихоньку снова собираться в нечто большое, но обозримое. И я ощутил, что в других декорациях и временах, но я продолжаю жить свою жизнь.


В конце дня Борис честно отсчитал обещанные мне деньги. Мы условились, что он меня будет звать, если подвернется какой приработок, но больше мы не встречались.

3.
Мы продолжали жить у приятелей, отношения с которыми день ото дня портились. Совместное проживание – сильное испытание для любых отношений. Дни шли, а квартира никак не снималась: сроки, цена, место – где-нибудь обязательно таился подвох.
До появления в нашей жизни интернета оставалось еще долгих три или четыре года. А обзвон газетных объявлений казался нам тогда недостаточно активной формой поиска.
В какой-то момент мы с женой решились на отчаянный и бессмысленный шаг, мы вышли на улицу искать себе квартиру.

Августовское солнце разогревало бело-розовый камень домов, тени разросшихся деревьев казались черными на таком фоне. В Гило живут люди вполне благополучные, но вынужденные для этого много и тяжело работать, поэтому мы шли по пустым и безмолвным улицам, залитым солнцем. Нам все нравилось вокруг, но не было ни одной живой души, с которой можно было обсудить аренду квартиры в этом замечательном месте.
В одном из дворов я увидел крытый фургон с зияющей пастью, в которую мои коллеги-грузчики носили из подъезда мебель и картонные ящики. Никто мне, конечно, объяснить не смог, сдается ли освобождаемая квартира и где хозяин.
Мы продолжили наше бесплодное хождение, устали и решили вернуться. На обратном пути мы снова заглянули в тот двор, надеясь, что за дверью освободившейся квартиры нас ждет ее хозяин, готовый заключить нас в свои объятия.

На звонок мне никто не открыл, и я спустился во двор. Жена, усталая и несчастная сидела на лавочке. На невысоком каменном заборе лежали три веника. Три новеньких сорговых веника с ручкой в перетяжках и тугим треугольным опахалом с редкими блестящими зернышками на прутьях. Хорошие веники, словно только что с Алайского базара.
- Давай возьмем, - предложил я.
- А на фига нам, у нас и дома-то нет, - ответила мне жена известной цитатой.

Так, с тремя вениками подмышкой мы и зашагали в сторону нашего жилища.
«Мерседес» обогнал нас и прижался к тротуару, из него вышел чернявый человек тонкими усиками и крикнул:
- Веники почем?!


Неделю назад самолет перевез меня из бесприютного Ташкента в бесприютный Иерусалим. На мне лежала ответственность за трех людей. Я был в полном замешательстве. Я даже не знал, что «мерседес» выпуска 70-х, это колымага, на которой ездят пожилые арабы или вот такие мои земляки, находящиеся под многолетним гипнозом слова «мерседес».


- По десять шекелей, - ответил я, стараясь не смотреть на жену.
- Скажи пара – пятнадцать, - предложил он. Похоже, он тоже чувствовал себя на Алайском.


Через несколько дней мы сняли квартиру там же, неподалеку. И успешно ее подметали оставшимся у нас третьим веником. Потом он растрепался, стерся и исчез, как исчезает жизнь - среди хлопот, экзаменов, переездов.


Venik
Tags: Израиль, Ташкент, семья, текст
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments