?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry


Предварительное прощание
                             
                                  рассказ
Душное дачное лето. Губастый мальчик с мокрыми от купания черными кудрявыми волосами взбегает по дощатым ступеням на веранду домика в Серебряном Бору, веселый, усталый крадется на цыпочках к двери комнаты, чтобы напугать домашних, но останавливается, услышав из комнаты причитающий голос старой няньки:
– ...среди ясного неба. Не болел совсем. Улыбчивый всегда
такой, обходительный и одеколоном душился. Позавчера утром встретила его у калитки, а он мне: "Теть Маш, куда ж вы с такой агромадной корзиной, не иначе весь базар решили скупить" Все шутил... – нянька всхлипнула, – а вот взял и помер.
Мальчик не может сдвинуться с места, он стоит у стола, на котором на разостланном белом платке рассыпанная сушится малина, берет машинально откатившуюся на край подсохшую ягоду и жует, не чувствуя вкуса. Няньку перебивает голос матери. Голос у мамы какой-то странный, каждое слово подрагивает на излете.
– У него неприятности были на работе, Маша. – Мать делает паузу, словно проглатывает что-то. – Бедная, бедная Алла Николаевна! Остаться сейчас одной с двумя детьми. Это – страшно, страшно!
Мальчик понимает, что умер их сосед по даче Константин Филиппович, отец Борьки, Борьки по кличке Парамон. Парамон был старше мальчика на пару лет, он всегда хвастался своим отцом, говорил, что его папаша - "большая шишка", что машина, на которой этот папаша ездит – с пуленепробиваемыми стеклами, что папашин шофер (Парамон говорил ему "Семен" и на "ты") отвезет его к одной девчонке, с которой можно в с ё. Мальчик еще толком не знал, что такое в с ё  и не очень-то верил парамоновой похвальбе, но в глубине души – верил и сердце его сладостно замирало.
О смерти Константина Филипповича мальчик еще не знал, правда Парамон с ними сегодня не купался, но это ничего не означало. Бывали дни, когда Парамон со своей мамой Аллой Николаевной ездил в Москву к дантисту, у него как-то не так росли зубы, и мамаша часто возила его в Москву. После таких поездок Парамон ходил злой, с проволокой во рту и грозился поубивать дантиста и всех, но получалось у него не убедительно, а капризно и вяло.
Константина Филипповича мальчик встречал редко. Иногда, зябко тренькая длинным соском синего умывальника, он видел, как мимо их забора проезжала машина с Семеном за рулем и останавливалась у соседней калитки, из машины выходил Константин Филиппович, серый, как его дорогой костюм, который носил даже летом, с покрасневшими глазами, словно всю ночь плакал. Изредка по вечерам отец Парамона приходил к отцу мальчика сыграть в шахматы, играли здесь, на веранде, подолгу, думали над каждым ходом, курили и тихо, но резко разговаривали о чем-то, не имеющим отношения к шахматам.
Константин Филиппович не болел как тетя Вера, не был дряхлым скрипучим стариком как Алехин дед, он не утонул в речке как брат Светочки Рябцевой и не попал под поезд как странный очкастый велосипедист из соседнего поселка, он просто "взял и умер". Мальчику стало страшно. Что-то пошатнулось. Что-то неколебимое, незыблемое, настолько устойчивое, что об этом и думать не приходилось и задумываться не следовало, пошатнулось поплыло из-под ног, потекло между пальцами.
Черный жидкий тухлый ужас стал заливать мальчика, высасывая, уменьшая его тело, сводя ноги, холодя живот, опустошая грудь, подобрался к лицу. Мальчик вскинул голову со всхлипом, втянул ртом воздух.
За спиной раздались тяжелые шаги, он оглянулся: по влажно вздохнувшим ступенькам поднимался его отец, лицо отца было грустным, усталым и каким-то запыленным, словно тот только что слез со взмыленной лошади.
Мальчик бросился к отцу, прижался, обхватил руками. Такие нежности не были приняты между ними, мальчик считал себя взрослым и мужчиной, а объятия и поцелуйчики – это для изнеженных капризуль, таких, скажем, как Светочка Рябцева. Прижимаясь все теснее к отцу, уткнув лицу ему в грудь и всхлипывая, и глотая слезы, он говорил:
– Папочка, папочка, ведь ты не умрешь, не умрешь, скажи, не умрешь? Папочка, родненький, не умирай, пожалуйста, только не умирай, я очень тебя прошу...
– Что с тобой? – отец испугался. – Прекрати сейчас же реветь! Немедленно прекрати, я говорю. Я не собираюсь умирать, а собираюсь в командировку в Киев. Помоги-ка лучше собрать мне чемодан.
– Но ты вернешься к восемнадцатому? – спросил мальчик. Спокойный уверенный голос отца, большая сильная ладонь, гладившая его по спине, отогнали черный ужас, все вернулось на свои места, такое же твердое и незыблемое как раньше, почти такое же. – И мы пойдем в Тушино на парад?
– Обязательно пойдем, ведь я же обещал, – обещание в семье ценилось высоко и данное слово следовало держать изо всех сил.
Отец не вернулся из Киева к восемнадцатому и позже не приехал. Отец не вернулся из Киева н и к о г д а.
Мальчик переехал из их просторной квартиры в большом сером доме куда-то на окраину, перешел в другую школу, он больше никогда в жизни не видел ни Парамона, ни его маму Аллу Николаевну, ни Светочку Рябцеву. Ах, Света-Светочка!
Потом мальчик жил один, потом началась война. На войну он не попал, у него с детства были слабые глаза, он эвакуировался в Ташкент, потом вернулся в Москву, работал на заводе, жил впроголодь как все, после войны учился, стал писателем, писал книги, не хуже других, но и не лучше. Ему повезло, за первую книгу, которую он написал еще студентом, его наградили. Больше наград он не получал, если не считать среднего ордена, выданного ему в общем списке таких же, как и он, средних писателей к какой-то дате.
Он жил, ездил, ходил на футбол, читал книжки о истории страны, в которой жил, женился, родилась дочь, жена умерла, он женился еще раз, потом еще раз. Он писал книги, которые печатали и не особенно ругали, писал рецензии, спортивные очерки - для заработка и без особой охоты.
Он всегда был медлителен, с годами стал грузным. Осенью носил плащ и кепку. Смотрел на мир сквозь толстые стекла очков в черной тяжелой оправе, взгляд его был трезв, тяжел и неприятен.
Когда ему было за сорок, он написал повесть с коротким неброским названием, написал просто, без вывертов, как проста обыденная жизнь, но сурово и многозначительно, как сурова и многозначительна, если присмотреться, обыденная жизнь. Он позволил просочиться в книгу, не сильно, чуть-чуть, тому душному летнему дню тридцать шестого года, хотя, казалось, речь в книге шла совсем о другом.
Так, неожиданно для окружающих он нашел в литературе с в o е.
Он умер пятидесяти с небольшим, написав еще несколько книг, гроб с телом был установлен в ресторане писательского клуба, большой зал, где обычно проводились такие мероприятия, был занят – там стоял другой гроб: умерла детская поэтесса, у которой было больше премий и наград. Был похоронен без особых почестей (кто-то все же сказал на панихиде, что нас покинул большой писатель и что размеры этой потери будут с годами увеличиваться).
Вместе с ним ушел тот черный ужас, охвативший его летним днем на дачной веранде, и обида на отца, который не сдержал слова, так и не приехал к восемнадцатому, всю его жизнь...

                                                                                                                 1989

Comments

( 4 comments — Leave a comment )
sklyarevskiy
Aug. 23rd, 2014 12:00 pm (UTC)
Что прямо все так грустно и уныло было?
mknizhnik
Aug. 23rd, 2014 05:58 pm (UTC)
Все гораздо трагичнее - они все умерли.
luba_livney
Aug. 23rd, 2014 08:03 pm (UTC)
Потрясающе! Я подумала, что это Трифонов.
mknizhnik
Aug. 23rd, 2014 08:10 pm (UTC)
Потерпите, через пару дней будет текст, объясняющий появление этого.
( 4 comments — Leave a comment )

Profile

mknizhnik
mknizhnik

Latest Month

December 2018
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner