Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

«ЛЕОПАРД», 1963

Вернемся к нашим итальянцам.

Вершинный фильм не только самого Висконти, но и всего кинематографа как искусства. Каждая деталь, каждая сцена, каждый диалог выверены и прекрасны. На ленивое шевеление оборок  полотняных маркиз над окнами виллы в жаркий день можно смотреть бесконечно.

Collapse )

–.–

В том, как собака начинает есть корм из своей миски, всегда есть жест отчаяния и рухнувших надежд.

ТАРАКАНИЩЕ

Окончательный вариант «Тараканища» – это пять страничек текста. Работал над ними Чуковский очень долго, сочиняя (и затем отвергая) множество вариантов – вроде бы хороших и крепких, – но ненужных: «Облапошу, укокошу, задушу и сокрушу», «а за ними лани на аэроплане», «а за ними шимпанзе на козе», «а за ним тюлени на гнилом полене, а за ними – тарантас, в тарантасе – дикобраз. А за ними на теленке две болонки-амазонки поскакали вперегонки: берегись…», «бедные слоны сделали в штаны» (это, похоже, должно было следовать за «волки от испуга скушали друг друга»). «Испугался таракан и забрался под диван – я шутил, я шутил, вы не поняли». Последний вариант искренне жаль.


Были варианты непроходные и совсем по другой причине:


А кузнечики газетчики

Поскакали по полям,

Закричали журавлям,

Что у них в Тараканихе весело,

Не житье у них нынче, а масленица,

Что с утра и до утра

Голосят они ура

И в каждом овраге

Флаги…

...

Отвечает чиж:

Еду я в Париж.

И сказал ягуар:

Я теперь комиссар,

Комиссар, комиссар, комиссарище.

И прошу подчиняться, товарищи.

Становитесь, товарищи, в очередь.

Из книги И. Лукьяновой «Корней Чуковский», ЖЗЛ. 

Ташкентский текст в "Студентах" Трифонова

В это время учреждение, где работала Вера Фаддеевна, эвакуировалось в Среднюю Азию и Вадим скрепя сердце уехал вместе с ней в Ташкент.
Вера Фаддеевна была по специальности инженер-зоотехник, она окончила Тимирязевскую академию. В Ташкент ее направили работать главным зоотехником в большой пригородный совхоз в трех километрах от города. Она по неделям не бывала дома — в маленьком домике, сложенном из саманного кирпича, где они жили с Вадимом.
В середине года Вадим поступил в десятый класс, благополучно его закончил и весною получил аттестат, написанный на двух языках — русском и узбекском.
В Ташкенте, шумном, многоязыком, страшно перенаселенном в ту пору и грязно-дождливом — снег там почти не выпадал, а было промозгло и слякотно, — Вадим чувствовал себя неважно. Город сам по себе был неплохой и даже красивый — с живописными базарами, тополями, с выложенными кирпичом арыками вдоль тротуаров. Верблюды с огромными тюками хлопка плелись по улицам, равнодушные к гудкам автомобилей. Трамвай вдруг останавливался на полпути, потому что на рельсы улегся ишак и ни погонщик, ни милиционер не в силах его поднять… Все это было ново и в другое время показалось бы интересным и забавным, но Вадим ничего не замечал как следует и ничему не удивлялся. Самым ярким впечатлением ташкентской жизни были свежие, пахнущие краской полосы «Правды Востока» с фронтовыми сводками.
И хотелось в Москву. Вадим часто видел Москву во сне, просыпался среди ночи — и не узнавал своей низенькой тесной комнаты на окраине Ташкента: в окно глядело незнакомое черное небо с очень крупными, выпученными звездами, сонно кричал ишак, пели лягушки в арыке. Тоска томила неотступно. И не было писем от отца. А в марте пришло извещение о том, что отец погиб.
В Ташкенте уже была весна, пахло цветущим урюком, сварливая речонка Боз-су стала еще злее, пожелтела и вздулась, заливая мостки…
— Я чувствовала… — сказала Вера Фаддеевна шепотом, прижимая скомканный листок к глазам, и беззвучно заплакала, затрясла головой. Вадим обнимал ее, сжав губы, подавляя отчаянные, рвущиеся из горла рыдания. Он должен был молчать. Он был главой семьи, опорой, и уже не временной, а навсегда… Он только сказал угрюмо, подумав вслух о своем:
— Подожди вот… встретятся они мне…
Но «они» встретились с ним не скоро — через два года. Ему шел семнадцатый, и он только летом получил приписное свидетельство. А армия сражалась далеко на северо-западе, за тысячи километров от среднеазиатской столицы…
Вадим поступил на чугунолитейный завод на окраине Ташкента. Сначала работал гвоздильщиком на станочке «Аякс», делал гвозди, болты, потом перешел в литейный цех и стал формовщиком. На заводе были две маленькие вагранки и производились чугунные печки-времянки, небольшие тигли и еще какие-то несущественные предметы. Работа да и сам заводик с двумястами рабочих казались Вадиму слишком мелкими, обидно незначительными. Он решил перейти на один из крупных заводов, которых было много в Ташкенте, как местных, так и эвакуированных с запада. Но эта мечта его не осуществилась, зато осуществилась другая: в мае сорок третьего года Вадима приняли в военное училище, готовившее стрелков-радистов. Он уехал в маленький городок на севере Казахстана.
трифонов студенты.jpg

И еще один фрагмент.

Недалеко от Вадима работал Рашид. Делая длинные паузы, во время которых он выпрямлялся и сильным толчком сбрасывал с лопаты землю, Рашид рассказывал Гале:

— Мой дед копал землю. Каждый узбек — землекоп… В семь лет я взял кетмень… Кетмень видала? Э, лопата другая! А кетмень из куска стали делают, в кузнице куют… Надо над головой поднять, высоко, а потом вниз кидать. Он тяжелый, сам в землю идет.

— Наверно, очень трудно? Да? — спросила Галя.

— Трудно, конечно. Потом ничего… Мы канал строили летом… У нас знаешь какое лето? А в степи — вай дод, жара!.. Один час землю бросаем, пять минут перерыв, и так весь день… Как перерыв — падаем на землю, лежим, отдыхаем, тюбетейка на глаза… Потом сувчи бежит, мальчик, воду несет… Ведро с тряпкой, а вода все равно пыльная, желтая и теплая, как чай… Пьешь, а на зубах песок, плюешься.

— Какой ужас!

— Зачем ужас? Ничего, весело. Мы в палатках жили… Гуляли вечером, пели, а степь больша-ая… А сколько там этот… ургумчак называем… Паук такой желтый, мохнатый, как заяц прыгает… Паланга! Знаешь?

— Фаланга? Помню что-то, — сказала Галя. — По зоологии проходили.

— Да, он со всей степи набежал, нашу кухню услышал. Мы его где увидим — обязательно догоним, убьем. А потом, знаешь, кончили все — и вода пошла! Медленно так пошла-пошла, а мы рядом с ней идем, тоже медленно, и все поем, кричим не знаем что… А одна девочка — веселая такая, ох, красивая! — спрыгнула вниз и бежит перед самой водой, танцует. Ох, замечательно танцевала — как Тамара Ханум, лучше!..

Собачье

Тутти - придурошный наш красавец, кардинально поменял имидж.

До.


До


До.



Ре Ми  После. Изменение внешнего вида отразилось и на характере. Вместо пожилого истеричного марроканца скандалиста мы получили нервного и чувствительного юношу. Ну так, чтобы было понятно: студент-филолог петербургского университета в 1913 году.


Трофеи субботней прогулки

На самом деле это был выгул собаки. Кругом-бегом - час времени.
Сначала встретился цветущий изо всех сил урюк миндаль.

1

Потом - такая скульптурная галерея.
2

Collapse )

Эдуард Бабаев "Улисс"

В продолжение вчерашней публикации предлагаю фрагмент воспоминаний  Бабаева о Георгии (Муре) Эфроне. Лиза, дочь Эдуарда Григорьевича, разрешение на публикацию сопроводила такой трогательной ремаркой:

Забавно, что в воспоминаниях Мура встретились мои родители - в московской части Мур пишет о маме - дочери Михаила Левидова Мае, в ташкентской - немного об отце. Они поженились много позже, в начале 60-х.


МК

             



Эдуард Бабаев

УЛИСС

Нас было трое. Встретились, познакомились и подружились мы во время войны, в эвакуации, в Ташкенте. Самым старшим среди нас был Георгий Эфрон, или Мур, сын Марины Цветаевой, ему тогда едва исполнилось шестнадцать.
Мы читали друг другу свои стихи, обменивались книгами, спорили, когда и где откроется второй фронт. Мур написал статью о современной французской поэзии, которую Алексей Николаевич Толстой одобрил и обещал напечатать в журнале “Новый мир”. Валентин Берестов уже читал свои стихи по радио, и его слушала вся ташкентская эвакуация. А я, начитавшись “Римских древностей”, сочинял роман из античной истории.
Мур читал книгу Джойса “Улисс” и говорил, что в “Одиссее” у Гомера главный герой — Телемак, который ищет своего отца, пропавшего без вести во время Троянской войны.
Это было время великой безотцовщины. В Ташкенте тогда можно было встретить людей со всех концов страны, со всех концов света. И Мур предложил нам издавать вместе рукописный журнал под названием “Улисс”.
Предложение было принято. Мур стал редактором “Улисса”, но о журнале мы решили пока никому ничего не говорить.
— Самый талантливый среди нас — Берестов, — сказал Мур. — С него мы и начнем.
И он выбрал для первого номера стихотворение Берестова “В извечной смене поколений” и еще другое, про отца: “Отец мой, ты не шлешь известий…”
Мур написал для “Улисса” заметки о сюрреализме с эпиграфом из Аполлинера: “Я выстроил мой дом в открытом океане…” Открытый океан — это тоже “тропа Улисса”.
А мне был поручен очерк о военном Ташкенте.
— С экзотикой и не без античных подробностей, — сказал Мур.
Мур жил в доме для эвакуированных московских писателей в самом центре города. В том же доме в начале войны жили Сергей Городецкий и Анна Ахматова.
У Мура была крошечная комнатка, фанерная выгородка без окон, с лампочкой под потолком в черном патроне. В этой комнатке едва помещались стол, стул и узкая кровать, застеленная стареньким пледом. Над столом была укреплена книжная полка, на которой стояли сборники Марины Цветаевой “Версты”, “Ремесло”, “Царь-Девица”.
Иногда Мур читал на память стихи. И тогда оказывалось, что у стен есть уши: то слева, справа из-за фанерной перегородки слышались голоса обитателей этого многонаселенного дома, просивших Мура прочесть еще и другие стихи: назывались заглавия, отдельные строки. И Мур читал:

Москва! Какой огромный
Странноприимный дом.
Всяк на Руси бездомный,
Мы все к тебе придем.


Он тосковал по Москве. Это была его Итака, о которой он никогда не забывал. И ни на что не жаловался. Рубашки у него были всегда свежие, башмаки начищены до блеска. Он жил вполне самостоятельно. Но и добрые соседи, как можно было видеть, не оставляли его без внимания.
Мур зарабатывал на хлеб тем, то писал плакаты и стихи для Телеграфного агентства (УзТАГ). Это было нечто вроде маяковских “Окон РОСТА”. Иногда приходилось рисовать по свежей штукатурке на стене университета.
У Мура была толстая записная книжка с названием “Проба пера”, где он собирал свои эпиграммы, похожие на карикатуры:

Эрзац, Абзац и Нота Бене
Танцуют вместе трепака.
И Мефистофель в белом шлеме
Им лижет пятки свысока.


Работа Мура была профессиональна. Это были окна во взрослый мир, который нам тогда был недоступен. И мы с удивлением смотрели на Мура и на его плакаты. С виду он был строгим и тихим юношей, аккуратным и благовоспитанным, но был у него этот “маяковско-цветаевский” стиль “превыше крестов и труб, крещенный в огне и дыме…”
Наша сверстница Майя Левидова познакомилась с Муром еще до войны. Она говорит, что Мур всегда был таким же, казался старше своих лет и признавался, что ему неловко сидеть за партой в сельской школе, где его дразнят за то, что он такой большой. Он тогда жил с матерью в Голицине под Москвой.
“Я в то время только что поступила в художественное училище, — рассказывает Майя Левидова, — и очень гордилась тем, что у меня на рисунках все выходит как живое…”
Но Мур не слишком ценил сходство с натурой в изобразительном искусстве. Посмотрев эти рисунки, спросил Майю: “И вам не скучно?”
Сам он рисовал условные портреты и фигуры с карикатурными чертами.
Мур был юноша без жеманства. “Когда его пригласили к обеденному столу, — вспоминает художница, — он не стал отнекиваться и “заранее благодарить”, а просто сказал: “С удовольствием”.
Таким же я знал его и в Ташкенте. Он не менял своих привычек. Ни слова не говорил об отце. И не любил, чтобы ему высказывали сочувствие. Какая-то литературная дама, недавно появившаяся в эвакуации, бросилась к нему с расспросами о Марине Ивановне и с объятиями, но Мур холодно отстранил ее и сказал:
— Марина Ивановна повесилась! Разве вы не знаете?
Литературная дама чуть не упала в обморок и потом всюду называла Мура “бесчувственным”. И говорили, прижимая руки к груди: “Я понимаю Марину Ивановну!”
— Ничего она не понимает, — ворчал Мур. — И вообще пусть не лезет ко мне со своими нежностями!
Он писал роман о подростке, потерянном в Париже. Как он бредет по улице с “большими магазинами” к станции подземной железной дороги и видит: “Станцию метротошнило толпой пассажиров”. Однажды он прочитал мне также наброски “семейной хроники”, где коснулся роковой темы самоубийства…
Беллетристики он не признавал, говорил, что это пустая трата времени. Я читал “Туннель” Келлермана, а Мур велел мне прочесть “Контрапункт” Олдоса Хаксли. Он отдавал предпочтение истории и философии. Для меня, провинциального мальчика, все это было новым и неожиданным. И я услышал от Мура, “как любопытный скиф афинского софиста”.
В наших беседах, спорах и хождениях по городу принимал также участие Р. Такташ, сын знаменитого татарского поэта Хади Такташа. Р. Такташ был художник, знаток искусства и поэт. Он писал стихи по-русски, и многие его образы были живописными. Мур говорил, что участие Р. Такташа вносит в наше сообщество евразийский элемент. Именно от Мура я впервые услышал о евразийстве, нечто вроде того, что потом развивал в своих книгах Л. Н. Гумилев. И это тоже было для меня новым и неожиданным и так непохожим на то, что мы тогда проходили на уроках истории.

Babaev

Collapse )

Антология. Юрий Окунев

Юрий Окунев
(1919-1988)
Его звали Израиль Абрамович Израилев – не самое легкое имя для человека, посвятившего себя русской литературе, родившегося и прожившего большую часть жизни в Поволжье, согласитесь. Окунев – фамилия матери, Фаины Зиновьевны, оперной певицы.
Юрий Окунев до войны начал учиться в Литинституте, сначала у Антокольского, потом – у Сельвинского.  В 1941 ушел добровольцем на фронт и воевал до конца войны. Учебу завершил в 1947. С той поры и до конца жил в Волгограде.
Вел жизнь профессионального литератора в провинции: работал редактором, руководил литобъединением. Раз в несколько лет выходила книжка.
Не представляю, как попала ташкентская собака, да еще в качестве alter ego автора, в стихи Юрия Окунева.

На этот вопрос ответила в письме дочь поэта.
Мой отец во второй половине 50 -х годов несколько месяцев жил в Ташкенте и работал над переводами стихов узбекского поэта Джуманияза Джаббарова. В результате этих трудов в 1959 году в ГИХЛ Уз вышла книга авторизованных переводов "Взаимность".

okunyev


* * *
                                      О. А.

Обычный двор, ташкентский двор.

Собака дремлет, голубь бродит.
И откровенный разговор

Они со мною вдруг заводят.

Больна собака и стара.
И повидала в жизни виды.
Была доверчива, добра,

А получала лишь обиды.

Вот так ты душу отдаешь.
Все терпишь, хоть бывает всяко.
Я чем-то все-таки похож

На ту ташкентскую собаку.

529881
В.М.Петров  Двор на Пушкинской