Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

НАШИ ЛЮДИ - 1

Михаил Сапего — издательство «Красный матрос» —  выпустил альбом любительских портретов, выполненных в 1920-70 годы. В альбоме размещены несколько текстов , дополняющих или разъясняющих замысел. Я написал два текста для этого альбома. Но в книгу попал один, этот.

«...ВЕДЕМ ПРИЛИЧНО СЧЕТ...»

Это строчка из «Песни школьников» неизвестного автора, старательно, но с ошибками и без знаков препинания переписанной перьевой ручкой на желтых от времени листках с полями.

Кажется, мое поколение было последним, знающим что такое ручка-вставка, перо №86 и чернильница-непроливашка. Очень даже «проливашка», между нами. Помню пылкие объяснения учителей о том, как шариковые ручки портят учеников. А уже через год первоклассники дружно сжимали в руках эти опасные шариковые предметы.

Collapse )

ДНЕВНИК

С третьего по десятый, выпускной класс я учился в запорожской весьма средней школе № 65. Поначалу она была восьмилеткой, но через год-другой после моего прихода превратилась в полную десятилетку.

Лето я обычно проводил в Ташкенте, который считал своим домом, Запорожье было для меня чужбиной.

Нужно сказать, что в Украине (в ту пору – на Украине) ощущались явные перебои со школьными дневниками. А вот в Узбекистане их было навалом. Несколько лет я возвращался с дневником, купленным в Ташкенте. Они были одинаковыми от Сахалина до Калининграда, утвержденные московским министерством, эти символы школьной тоски и угрюмости.

Да вот только мой, ташкентский, был двуязычным. Крупно были напечатаны в нем узбекские слова, а помельче – русские. Сначала такой дневник вызывал удивление среди одноклассников и учителей. Но постепенно они привыкли. И те учителя, кто был поживей говорили:

– Ну, Книжник, давай свой кундалик дафтар.

Сборы студентов ТашМИ перед присвоением званий лейтенантов медслужбы проходили в июле возле…

Новелла Цыганова о Броневом и не только.

Александр Иосифович Цыганов, старший друг, в каком-то высшем душевном смысле — учитель,  и персонаж многих моих историй,  ушел из жизни одиннадцать лет назад. Мне он завещал свои рукописи, над которыми работал последние годы. И вот наконец я стал приводить их в порядок. И это первый шаг на пути к книге, которую надеюсь издать. 

Свои новеллы он называл "текстушками". Вот первая из них, героем которой стол почивший сегодня знаменитый артист. Когда-то меня удивляла манера  Цыганова разъяснять в своих текстушках общеизвестные явления и факты. Но со временем общеизвестность их стала куда менее очевидной, а объяснения уже не выглядят настолько излишними.

Александр Иосифович Цыганов

КРОХОТНАЯ ДРАМА

Часть первая. Встречи

– Он помнит всё в деталях, людей, артистов, стихи, даты.

– Ну и что?

– Да ничего. Это никому не нужно,

М. М. Жванецкий.

Жизненные пути простых людей и тех, кто пользуется всеобщей известностью иногда пересекаются.

Мой папа до конца дней своих вспоминал о единственной короткой, но памятной встрече осенью 1939 года в двухместном купе международного вагона Киевского экспресса с Александром Довженко, драматургом и кинорежиссёром. Он в 1929 году выпустил «Арсенал», в 1938 поставил фильм «Щоре» с поныне здравствующим Евгением Валериановичем Самойловым в заглавной роли, а также создал картину о великом садоводе Иване Владимировиче Мичурине, год выхода на экраны 1948.

Дня очень многих не только работы Александра Петровича, но и большинство лент других авторов, снятых в столице Украины на студии носящей имя прославленного кинодеятеля, были всегда эталоном конюнктурщины, казёнщины и скуки.

А мама любила рассказывать, что в городе Артёмовск, будучи сотрудницей ЦПКП (Центрального Правления Каменноугольной Промышленности) не раз обращалась к В.М. Молотову, когда тот был в 1920 году секретарём Донецкого губкома партии.

Этот деятель в особой рекомендации не нуждается. Его хорошо помнят на родине и в других странах, как соавтора фон-Риббентропа, но зловещему пакту между СССР и гитлеровской, фашистской Германией.

Героем моих воспоминаний постоянно является Народный артист СССР Леонид Сергеевич Броневой. С ним мы провели вместе 1941/42 учебный год в чимкентской школе, Лёня в шестом, а я на класс ниже.

Будущий артист щеголял тогда в сером фланелевом костюме с короткими, выше колен, брючками. Это была дань западной моде, которая в Среднюю Азию ещё не проникла и слово шорты отсутствовало в здешнем лексиконе. Кроме одежды Лёню Броневого выделяли из ватаги сверстников разнообразные таланты: поэтический, актёрский и музыкальный.

С тех давних пор я с огромным интересом слежу за его блистательной карьерой. Жалко, что утрачены многие вырезки из газет и журналов, в том числе и та заметка, где очень хвалили Леонида Броневого за исполнение роли молодого Ленина...

А вот текст Сивицкого и Тимянского, опубликованный в первом номере журнала "Крокодил” за 1992 год, сохранился в моём личном архиве:

То ироничен, то лиричен.

Точны его и жест, и слово.

И даже Мюллер симпатичен

Под колпаком у Броневого.

После "Семнадцати мгновений” слава его стала безграничной.

В нашей семье в качестве полноправного члена, не только имевшего право решающего голоса на семейных советах, но и право вето, жила женщина, которую все называли Клавдия или просто Клава, дочь где-то без вести пропавших раскулаченных самарских крестьян.

За шестьдесят лет Клава была не только няней моей жены Ляли и её брата-близнеца Коли, но и вырастила нашу дочь Ирину и внуков Мишу и Аллу. Когда в сентябре 1989 года вопрос об эмиграции в США был окончательно решён, Клавдия Кирилловна Харина умерла, не дожив несколько месяцев до своего 80-летия, не выдержали напряжения пораженные атеросклерозом сосуды головного мозга. Для неё были одинаково невыносимы, как переселение в чужую, неведомую страну, так и расставание с людьми, ставшими родными.

Клава любила смотреть телевизионные передачи, в отличие от меня, предпочитающего другие виды времяпрепровождения. Поэтому я порою слышал её призывный голос:

– Саша, идите скорее сюда, по телевизору вашего товарища, артиста Броневого показывают.

К моменту нашей встречи после Чимкента в столице Узбекистана Лёня был уже близок к окончанию Ташкентского театрального института, работал диктором на Республиканском радио и меня не узнал. В этом последнем факте ничего особенного нет, так как я всегда был приметной фигурой только в собственных глазах и в очень узком кругу других людей.

Чтобы выйти из неловкого положения, я стал назойливо перечислять имена преподавателей, соседей, школьных товарищей и друзей-приятелей. Но и такой прием был мало эффективным до тех жор пока я. не назвал Алика Мажбица. Моего собеседника будто подменили, в его глазах появился блеск заинтересованности, а в голосе доброжелательные ноты.

Точно не знаю, чем был так мил сердцу Лёни его одноклассник. А мне этот степенный, скромный, сердобольный паренёк запомнился, как положительный герой маленькой житейской драмы.

Л.Броневой в молодости


Часть вторая. Промежуточный финиш

Чимкент, город, центр Южно-Казахстанской области Казахской ССР, железно-дорожный узел, население 74,2 тыс. чел. (1939).

Энциклопедический словарь. Государственное научное издательство «Большая Советская Энциклопедия» т.З, Москва, 1955

Моей сестре Фане 20-го сентября 1941 года исполнилось двадцать лет. В этот солнечный, тёплый день ласковой среднеазиатской осени мама привезла нас в Чимкент. Трехмесячное вынужденное путешествие с Запада на Восток финишировало. Мы покинули Черновицы (теперь Черновцы) на второй день войны.

Мой отец был один из тех, кто поехал туда налаживать советский образ жизни после присоединения Северной Буковины к Советскому Союзу в августе 1940 года.

Финиш оказался, однако, только промежуточным, через два года состоялся переезд в соседний Узбекистан, где семья оставалась долго. В Ташкенте закончили свой жизненный путь папа, мама и сестра. А мы с женой покинули благодатный Восток и отправились в мае 1993 года в Западное полушарие где нас ждали дочь и внуки.

А тогда на привокзальной площади, поджидая пока ещё немногих приезжих, стояли извозчики. Один из них, приветливый русский крепкого сложения старик с бритым лицом, отвёз нас к себе. Он жил с женой-старухой в небольшом уютном домике рядом с Домзаком, Домом заключения. Так стыдливо-лицемерно называли тюрьму.

А вскоре нас приютил завхоз местной больницы в своём только что отремонтированном доме на Туркестанской улице, в центре "нового города". В большинстве городов Средней Азии существовали "туземная" часть - "старый город" и новая - построенная после покорения края Россией.

Меня определили в 5-й класс находившейся совсем близко школы им. Клокова. Не знаю кем был этот человек, удостоившийся столь большой чести. Могу только предполагать, что его оценили властители за вклад в революцию, победу в Гражданской войне или социалистическое строительство.

В это же время сестру приняли на второй курс Учительского института. Она до начала войны успела завершить первый учебный год на филологическом факультете Черновицкого университета.

Столица Южного Казахстана казалась в те дни райским уголком, сюда ещё не докатилось в полную меру дыхание войны. По вечерам город был ярко освещён. На главной Советской улице происходило гуляние, тусовалась, как говорят сейчас, молодёжь, резвились дети, все наслаждались прохладой, пили ”газводу” с сиропом, нарасхват шло мороженое.

В магазинах свободно продавался хлеб, крупы, сахар. Мы лакомились булочками, бубликами и пирожками с ливером, которые выпускались, пожалуй, всеми мясокомбинатами страны, как до, так и после войны. Дешевизна в сочетании с приятным вкусом и высокой калорийностью принесли им всенародную славу.

На рынках было много разнообразных овощей и фруктов, лежали груды сочных арбузов и ароматных сладчайших дынь. Всё шло по вполне доступным ценам.

Работали хорошие столовые, в которых искусные повара готовили яства казахской и узбекской кухни, а также привычные нам супы, борщи и каши.

Длилась сказочная жизнь недолго. С каждым днём становилось всё больше беженцев и эвакуированных в плановом порядке.

В октябре-ноябре прибыли эшелоны с оборудованием и сотрудниками Воронежского завода «Прессов-автоматов». Эти агрегаты могли в буквальном смысле ковать оружие. В связи с оборонным значением предприятию был присвоен литерный номер 234, а развернули его на базе местного Свинцового завода. Уникальная продукция стала выходить ещё до начала нового 1942 года.

Почти одновременно сюда эвакуировался из столицы театр им. Моссовета и открыл осенне-зимний сезон на сцене Областного казахского музыкально-драматического театра.

Прибывали другие предприятия и организации, например, Общество политкаторжан. Внучка одного из ветеранов революционного движения стала моей одноклассницей.

Из обречённого на оккупацию Донбасса1 приехал папа со своей мамой (бабушкой Дорой).

Вскоре к нам присоединилась папина младшая сестра Юдифь (тётя Юда), преодолевшая тяжкий, долгий путь из донецкого города Горловка2 с двумя детьми, сыну Нёме шёл семнадцатый год, Софе исполнилось восемь лет.

А глава семьи (дядя Илюша) попал по мобилизации в пехоту рядовым и после кратковременной подготовки отправлен на фронт. В ходе войны он разделил трагическую судьбу миллионов тех, кто не вернулся с полей сражения. Смерть настигла солдата в конце 1944 года, а до этого он был дважды ранен и подлечившись в госпиталях снова возвращался в строй.

В доме на Туркестанской комната, которую нам отвели была слишком мала для восьми человек, поэтому пришлось искать жилплощадь побольше.

Глинобитный дом с плоской крышей стоял под номером девять на улице, носившей название «Первая дола», от колхозных угодий её отделяла только «Вторая дола»3

В просторную комнату с земляным волом, камышовым потолком, двумя очень низко расположенными окнами, выходящими во двор и несколькими стенными нишами, попадали через узкие сени. В жилом помещении имелась ещё небольшая печь с тремя конфорками, на которой готовили еду, она же обогревала обитателей, пока в топке поддерживали огонь. "Мебельный гарнитур" составляли грубо сколоченный стол, две-три табуретки и скамейка, на которой усаживались четыре-пять человек. У дальней стены, напротив входа стояла деревянная, кровать, сработанная, судя по всему, народным умельцем ещё в эпоху колонизации. Ее предоставили бабушке, остальные располагались вповалку на полу. Я, как самый младший из мужчин, укладывался ближе всех к двери. Когда приехал прощаться перед отправкой на фронт младший сын бабушки (дядя Миша), мне пришлось сдвинуться к самому порогу.

Освещалось жилище керосиновой лампой. Однажды лопнуло стекло и выяснилось, что купить другое, невозможно ни за какие деньги. Привилось обратиться к соседу мастеру на все руки. У себя в Проскурове в дни мира он занимался строительством и эксплуатаций водопровода, а теперь работал на Свинцовом заводе мастером и по совместительству помощником депутата Верховного Совета СССР от Южно-Казахстанской области. Депутат всё ещё числился горновым в цеху, где трудился наш Арон Липович, в шутку называвший себя Арнольдом Леопольдовичем. Он соорудил ламповое стеклу ловко отделив от водочной бутылки дно и горлышко.

Первая военная зима врезалась в память не столько скученностью, антисанитарией и холодом, сколько постоянным чувством голода.

В Чимкенте не доходило до употребления в пищу мяса домашних животных, но собак с жадность поедающих человеческие испражнения мне наблюдать приходилось.

Сначала опустели полки продуктовых магазинов, появились очереди за хлебом и пригодился мой печальный опыт стояния в очередях, выкованный во время Финской компании ноября 1939 - марта 1940. Одна за другой закрывались столовые. На введение карточной системы рынок отреагировал резким уменьшением продуктов и запредельными ценами, а вслед за этим почти полным отказом от денег. Продавцы предпочитали менять муку, крупы и даже картофель и овощи на ткани, одежду, обувь и другие товары "широкого потребления".

До сих пор не дает мне покоя стыд и чувство безграничной вины за свой безответственный поступок. Мне поручали очень ответственное дело, получать на всю семью хлеб по карточкам. В один, далеко не прекрасный день, я пошёл на задание, прихватив с собой двоюродную сестрёнку, чтобы было веселее. Веселясь, мы умудрились потерять карточки, оставив родных без хлеба на десять-двенадцать дней.

Были в моей жизни в ту зиму и светлые страницы.

Всеобщим ликованием встретили люди сообщения Совиформбюро об исторической победе Красной Армии над фашистскими войсками в битве под Москвой.

С удовольствием ходил я в школу, правда, там витал дух казённого патриотизма. Нас воспитывали на ярких примерах героев комсомольского романа "Как закалялась сталь", пионерского бестселлера про старика Хатабыча и других произведений социалистического реализма.

Престарелый преподаватель географии, участник Гражданской войны, пытался создать школьную Юнармию. Бабушка мигом смастерила мне малиновые петлицы для гимнастёрки с голубыми кантами, но идея отставного красного командира не получила развития.

Активисты стремились дать новый импульс довоенному "Тимуровскому движению", названной в честь папеньки автора-исполнителя рыночных реформ ельцинской России, Егора Тимуровича Гайдара. Успешным было, пожалуй только, шефство школьников над ранеными. Военным госпиталям передали в городе лучшие здания, в том числе Учительского института и нашей школы.

А мы учились то в здании педучилища, то сельхозтехникума или ещё бывало тащились на другой конец города, в посёлок Кирпичного завода, где было захудалое здание школы.

К этим неудобствам прибавлялась нехватка учебников и письменных принадлежностей. Одной книгой пользовались несколько человек, а тетради сшивали из обёрточной бумаги, из старых газет и журналов.

Но все равно учиться было интересно, легко и нескучно. Такая, на первый взгляд, парадоксальная ситуация во многом определялась составом учителей и учеников. Свежую, живую, здоровую струю в оба коллектива внесли, несомненно, те, кого сюда занесли ветры репрессий и войны4

Все учителя представлялись мне умными, добрыми, чуткими и отзывчивыми.

Русский язык и литературу преподавала недавняя жительница Мурманска, ютившаяся с дочерью и внучатами, среди которых был грудной младенец, в малюсенькой комнатушке. Туда по воскресеньям приглашались отстающие.

Я был среди них, потому что ухитрялся делать ошибки чуть ли ни в каждом слове самого простого диктанта. Занятия оказались полезными, но врождённая, по всей вероятности, недостаточность соответствующих центров даёт себя знать до сих пор: ошибки встречаются саше нелепые.

Молодая красавица увлечённо знакомила школяров с основами исторической науки, е блеском рассказывала мифы Древней Греции. Она же, заменив учителя казахского языка, когда он ушёл в армию, старалась пробудить интерес к изучению своего родного языка.

Добрые слова хочу сказать в адрес "математички”, которой обязан тягой к её предмету и отсутствием трудностей при освоении всех его разделов в школьной программе. Я выбрал врачебное поприще самостоятельно и твёрдо задолго до окончания средней школы. Но многоопытный педагог-математик, принимавший экзамены на аттестат зрелости, я сдавал их экстерном, настоятельно рекомендовал податься на физмат.

Даже учительница немецкого Анна Генриховна, распевавшая с нами во время уроков песни на языке своих предков, излучала обаяние и вызывала большую симпатию. Это несмотря на царившую кругом атмосферу ненависти к фашистским захватчикам, которую пропагандисты постоянно подогревали и направляли против всего народа Германии5

Не бывает всё тихо и мирно в ученических коллективах. У нас токе бывали столкновения, характеров и амбиций, а то и просто проявления дурных или даже аномальных наклонностей. Не могу обойти молчанием модную ныне тему: учился в седьмом классе - гомосексуалист.

Между тем стихийно возникали "тёплые компании" одноклассников с участием учеников других классов, проводивших время интересно и с пользой. Вместе ходили в кино, смотрели популярные киносборники, выпускавшиеся эвакуированными киностудиями и довоенные боевики: "Чапаев", "Котовский", "Александр Невский", а ещё культовый фильм "Свинарка и пастух", где играл Владимир Зельдин, который перешагнув нынче девяностолетний рубеж, не оставляет сцену родного Центрального армейского театра и продолжает сниматься в кино.

Ребята любили петь, наш "хор мальчиков" исполнял не только патриотические шлягеры, но и блатные "Гоп со Смыком" с "Муркой", романс Беранже "Нищая" и душещипательную песню про ямщика, умирающего в степи.

Мы читали стихи. Я обожал В. Маяковского и часто декламировал "Разговор с товарищем Лениным", "Левый марш" и др.

Многие пробивали себя в поэзии, талантливым сопутствовал успех.

Лёня Броневой написал стихотворение "Народный гнев". После того, как оно прозвучало в исполнении автора на первомайском утреннике, долго не смолкали аплодисменты.

Я тоже сочинил пару стихов и отнес их на рецензию папе, которому I произведения не понравились. Огорчение и досада недолго терзали новоиспечённого поэта.

В театр им. Моссовета нас влекли замечательные спектакли с участием великолепных артистов Ольги Викланд, Михаила Названова, Бориса Оленина и др. Запомнилась "Творческая встреча" с легендарным Михаил Жаровым в зале педучилища и концерт куплетиста, мастера политической сатиры Ильи Набатова, будущего Народного артиста республики и Лауреата Сталинской премии.

Находилось также время для чтения. Не уверен, что поглощались только шедевры русской и зарубежной классики. Чаще всего передавали друг другу книжки, прославляющие отечественных полководцев, отважных путешественников, корифеев науки и новых героев-защитников отечества: лётчиков, разведчиков, партизан.

Мальчишки использовали малейшее, улучшение погоды, чтобы поразмяться на воздухе. Любили бег, прыжки, чехарду и футбол, конечно. Мне доверяли охрану ворот, я делал это старательно, но увы, не всегда удачно из-за полного отсутствия таланта.

Мои спортивные достижения связаны с гимнастикой, с той её разновидностью, что воспета великим бардом.

Последние пятьдесят лет я "в своей квартире"6 делаю упражнения с гантелями, тридцать минут по утрам, семь дней в неделю.



Часть третья. Якорь спасения

У кого так велик ум, чтобы хотя в неподвижном прошедшем обнять все факты и свесить их?

И кто видел такое состояние, в котором бы не было добра и зла вместе?

Л.Н.Толстой «Люцерн»

На исходе зимы I94I-I942 наша большая семья стала обустраиваться. Бабушка разыскала своих подружек, которые тоже покинули родные края и вместе с детьми и внуками обосновались в Старом городе, снимая жилье у этнических узбеков. Там же подыскали комнатёнку для бабушки с младшей дочерью и её детьми.

А мои родители перебрались в посёлок Свинцового завода, поближе к работе. Папа поступил на завод №234 ещё в декабре, понимая, что не найти ему работу по своей сугубо мирной специальности книжника. Он начал карьеру тринадцатилетним парнишкой в уездном Бахмуте мальчиком на побегушках у купца второй гильдии, хозяина «книжно-писчебумажного» магазина.

Заводские кадровики послали его в отдел № 6, который обеспечивал производство сырьем и материалами. Не без труда научившись разбираться в марках металла, сортах леса, цемента, красок, а главное, освоив методы выколачивания фондов на базах снабжения, он быстро поднялся по служебной лестнице до замначальника отдела.

Мама получила работу на том же заводе в должности архивариуса конструкторского бюро.

Папа устроил на "свой завод" и племянника Нёму учеником в модельный цех. Получив профессиональный разряд, парень успешно работал на «трудовом фронте» до призыва на военную службу весной 1943 года. С войны он, как и его отец-солдат, не вернулся, погиб в том же 1944.

Сестра-Фаня заканчивала Учительский институт и поселилась в общежитии с целью экономии времени и сил.

А мне пришлось до конца учебного года курсировать ежедневно пешком между новым домом и школой, преодолевая по четыре-пять километров в один конец. Сдав экзамены, я перешёл в шестой класс. Уровень "академической успеваемости" говоря по чести, снизился у меня по сравнению с довоенным7, в рядах круглых отличников не пришлось побывать больше никогда.

Между тем, встречи с школьными друзьями продолжались, хотя и нечастые. Я отправлялся к ним проторенный маршрутом ранним утром, пока не сильно припекало солнце. На обед нёс в авоське хлеб, одну-две картофелины, соль и что-нибудь из ранних овощей-фруктов (лук, редиску, урюк или яблоки). Утренний домашний завтрак тоже был нехитрым: кусок хлеба с молоком, которое получал в кредит у квартирной хозяйки, державшей захудалую бурёнку. Возвращался ближе к вечеру, успевая к приходу родителей, работавших допоздна, приготовить семейный ужин, меню которого не отличалось сложностью и многообразием. Это был постный суп либо борщ, а с появлением молодого картофеля, «фальшивое жаркое» с луком, поджаренным на хлопковом масле, изредка готовилась каша и омлет из американского яичного порошка, когда его выдавали в ОРСе (Отделе рабочего снабжения) завода по "Заборным книжкам", вместо "мяса/рыбы". С тех давних пор меня влечёт поварское искусство В условиях общества изобилия только опасность ожирения заставляет ограничиваться приготовлением простейших малокалорийных блюд.

Во время одного из визитов мы с товарищами так увлеклись, что не заметили надвигающихся сумерек. Я заторопился, чтобы добраться восвояси засветло, ибо брести по неосвещённой дороге за городим, было страшно.

При обсуждении создавшейся ситуации большинство нашей компании склонилось к тому, что мне целесообразно заночевать в гостях. От приглашений на ночлег не было отбоя. Особенно заманчивым показалось предложение капитана школьной футбольной команды старшеклассника, который выделялся своей эрудицией, хорошо развитой мускулатурой и наличием рыжеватых усиков на скуластом бледном лице. Он жил в не очень большом и малопривлекательном доме за высоким забором. Достопримечательностью этого строения был чердак, который, пожалуй, правильнее назвать мезонином, а еще точнее мансардой, потому что, по рассказам юного наследника владельцев, использовался для жилья, а не только хозяйственных целей.

Наш футбольный вожак любил поговорить о своём отце – генерале инженерных войск, всякий раз упоминая о том, что его парадная форма хранится в специальном шкафу на чердаке, помещение которого полностью находится в распоряжении сына.

Возможность переночевать в просторной мансарде, перспективой полюбоваться генеральским мундиром, а улыбнись удача, то и пощеголять в сказочном наряде пусть только миг, хоть кого толкнёт на совершение опрометчивого поступка.

Тем временем сгущалась темнота и стали исчезать не только очертания предметов, но и гостеприимные доброхоты один за другим, а в числе первых сиганул генеральский отпрыск. Никого не осталось кроме Алика Мажбица. 

– Пойдём, – сказал он. – Попросим маму разрешить тебе переночевать у нас. Не мешкая мы отправились в сторону больницы, вблизи которой он жил. Родители Алика были врачи. Отец служил в одном из госпиталей в их родном городе на Неве, которому «перестройщики» вернули имя, полученное при основании – Санкт-Петербург, а мама трудилась в глубоком тылу.

Докторская квартира помещалась в неказистой пристройке к бараку, но показалась мне шикарной. Подкупала идеальной чистотой и порядком передняя, дальше которой обычно названных гостей не пускали. Запомнился почему-то рукомойник, окрашенный серой краской и вычищенный до блеска таз из оцинкованного железа под ним, поразило также электрическое освещение, от которого порядком отвык.

Ждать маму Алика пришлось недолго, она вышла стремительно, ошеломляя довоенным запахом изысканных духов. Потрясающим был также её наряд: не то халат, не то капот из шёлковой ткани яркой окраски.

Первым делом был тщательно собран анамнез8, включая данные о перенесенных заболеваниях и проведенных профилактических прививках. После чего осмотрев намётанным глазом мою не больно внушительную фигуру, она молча удалилась во внутренние покои, прихватив с собой сына.

Алик тут же вернулся, держа в руках старое рыжее драповое пальто, оказавшееся главной составной частью моей импровизированной постели, которую мы с другом соорудили в свободном углу сеней.

Я улёгся не медля ни одной минуты, заснул быстро, как и положено здоровому подростку. Спал крепко, но проснувшись на рассвете, ощутил непреодолимую тягу к родному дому и ушёл не простившись, как оказалось навсегда.

Один мудрый "рентгенолог человеческих душ" напомнил мне как-то, что нередко люди, получившие поддержку в тяжёлый час, потом сторонятся тех, кто протянул руку помощи, избегая повторных переживаний, увязанных собственной роковой ошибкой, просчётом или унижением.

Ташкент - Нью-Йорк 

1992 - 1997 – 2006

------------------------------

1Донбасс (Донецкий каменноугольный бассейн) расположен на Юго-Востоке Украины и частично в Российской Федерации (Ростовская область) обладает крупными запасами каменного угля. Развита чёрная металлургия и машиностроение, Осенью 1941 года Донбасс был оккупирован немецко-фашистскими войсками. Изгнание захватчиков из Донбасса было завершено в сентябре 1943 года. Энциклопедический словарь, 1955

2Малая родина нашей семьи. Предки по отцовской линии происходили из села Андреевка, Бахмутского уезда, Екатеринославской губернии.

3Дола (казах.) – поле.

43десь было место ссылки прогрессивной интеллигенции, как во времена царизма, так и при советской власти.

5Напомним только знаменитый плакат «Папа, убей немца!»

6Цитата из песни В. Высоцкого «Утренняя гимнастика».

7Очень долго в любом деле довоенный уровень оставался точкой отсчёта.

8Совокупность сведений, полученных при медицинском обследовании путём опроса самого обследуемого и (или) знающих его лиц. Энциклопедический словарь медицинских терминов. Москва, Издательство "Советская энциклопедия", 1982.

Чехов и Дзержинский

Иные учителя не оставили следа в памяти Антона. Однако странно, что он забыл Эдмунда Иосифовича Дзержинского, «болезненного и крайне раздражительного», каким его запомнил П. Филевский. Вплоть до 1875 года Эдмунд Иосифович преподавал в гимназии математику, а потом родил сына Феликса, председателя ВЧК и пламенного борца с контрреволюцией. Антон помнил лишь тех преподавателей, которые учили его на протяжении всех гимназических лет, а также тех, чья судьба сложилась как-то особенно нелепо[16]. В своей взрослой жизни он называл их чинодралами, а их чудачества и жизненные драмы дали богатый материал для чеховской прозы.
Дональд Рейфилд,  "Жизнь Антона Чехова"

Ташкентский текст в "Студентах" Трифонова

В это время учреждение, где работала Вера Фаддеевна, эвакуировалось в Среднюю Азию и Вадим скрепя сердце уехал вместе с ней в Ташкент.
Вера Фаддеевна была по специальности инженер-зоотехник, она окончила Тимирязевскую академию. В Ташкент ее направили работать главным зоотехником в большой пригородный совхоз в трех километрах от города. Она по неделям не бывала дома — в маленьком домике, сложенном из саманного кирпича, где они жили с Вадимом.
В середине года Вадим поступил в десятый класс, благополучно его закончил и весною получил аттестат, написанный на двух языках — русском и узбекском.
В Ташкенте, шумном, многоязыком, страшно перенаселенном в ту пору и грязно-дождливом — снег там почти не выпадал, а было промозгло и слякотно, — Вадим чувствовал себя неважно. Город сам по себе был неплохой и даже красивый — с живописными базарами, тополями, с выложенными кирпичом арыками вдоль тротуаров. Верблюды с огромными тюками хлопка плелись по улицам, равнодушные к гудкам автомобилей. Трамвай вдруг останавливался на полпути, потому что на рельсы улегся ишак и ни погонщик, ни милиционер не в силах его поднять… Все это было ново и в другое время показалось бы интересным и забавным, но Вадим ничего не замечал как следует и ничему не удивлялся. Самым ярким впечатлением ташкентской жизни были свежие, пахнущие краской полосы «Правды Востока» с фронтовыми сводками.
И хотелось в Москву. Вадим часто видел Москву во сне, просыпался среди ночи — и не узнавал своей низенькой тесной комнаты на окраине Ташкента: в окно глядело незнакомое черное небо с очень крупными, выпученными звездами, сонно кричал ишак, пели лягушки в арыке. Тоска томила неотступно. И не было писем от отца. А в марте пришло извещение о том, что отец погиб.
В Ташкенте уже была весна, пахло цветущим урюком, сварливая речонка Боз-су стала еще злее, пожелтела и вздулась, заливая мостки…
— Я чувствовала… — сказала Вера Фаддеевна шепотом, прижимая скомканный листок к глазам, и беззвучно заплакала, затрясла головой. Вадим обнимал ее, сжав губы, подавляя отчаянные, рвущиеся из горла рыдания. Он должен был молчать. Он был главой семьи, опорой, и уже не временной, а навсегда… Он только сказал угрюмо, подумав вслух о своем:
— Подожди вот… встретятся они мне…
Но «они» встретились с ним не скоро — через два года. Ему шел семнадцатый, и он только летом получил приписное свидетельство. А армия сражалась далеко на северо-западе, за тысячи километров от среднеазиатской столицы…
Вадим поступил на чугунолитейный завод на окраине Ташкента. Сначала работал гвоздильщиком на станочке «Аякс», делал гвозди, болты, потом перешел в литейный цех и стал формовщиком. На заводе были две маленькие вагранки и производились чугунные печки-времянки, небольшие тигли и еще какие-то несущественные предметы. Работа да и сам заводик с двумястами рабочих казались Вадиму слишком мелкими, обидно незначительными. Он решил перейти на один из крупных заводов, которых было много в Ташкенте, как местных, так и эвакуированных с запада. Но эта мечта его не осуществилась, зато осуществилась другая: в мае сорок третьего года Вадима приняли в военное училище, готовившее стрелков-радистов. Он уехал в маленький городок на севере Казахстана.
трифонов студенты.jpg

И еще один фрагмент.

Недалеко от Вадима работал Рашид. Делая длинные паузы, во время которых он выпрямлялся и сильным толчком сбрасывал с лопаты землю, Рашид рассказывал Гале:

— Мой дед копал землю. Каждый узбек — землекоп… В семь лет я взял кетмень… Кетмень видала? Э, лопата другая! А кетмень из куска стали делают, в кузнице куют… Надо над головой поднять, высоко, а потом вниз кидать. Он тяжелый, сам в землю идет.

— Наверно, очень трудно? Да? — спросила Галя.

— Трудно, конечно. Потом ничего… Мы канал строили летом… У нас знаешь какое лето? А в степи — вай дод, жара!.. Один час землю бросаем, пять минут перерыв, и так весь день… Как перерыв — падаем на землю, лежим, отдыхаем, тюбетейка на глаза… Потом сувчи бежит, мальчик, воду несет… Ведро с тряпкой, а вода все равно пыльная, желтая и теплая, как чай… Пьешь, а на зубах песок, плюешься.

— Какой ужас!

— Зачем ужас? Ничего, весело. Мы в палатках жили… Гуляли вечером, пели, а степь больша-ая… А сколько там этот… ургумчак называем… Паук такой желтый, мохнатый, как заяц прыгает… Паланга! Знаешь?

— Фаланга? Помню что-то, — сказала Галя. — По зоологии проходили.

— Да, он со всей степи набежал, нашу кухню услышал. Мы его где увидим — обязательно догоним, убьем. А потом, знаешь, кончили все — и вода пошла! Медленно так пошла-пошла, а мы рядом с ней идем, тоже медленно, и все поем, кричим не знаем что… А одна девочка — веселая такая, ох, красивая! — спрыгнула вниз и бежит перед самой водой, танцует. Ох, замечательно танцевала — как Тамара Ханум, лучше!..

Колониальный дискурс в романе Ю.Трифонова "Студенты", 1950.

Вадим остановился вместе с Рашидом у картины Верещагина «Перед атакой под Плевной».
— Плевна, Болгария… — сказал Рашид тихо. — У меня брат в Болгарии воевал, Джалэль-ака. Ранен был, без ноги пришел.
Он пристально вглядывался в лица русских солдат, лежащих густыми рядами в своих темно-синих мундирах, со скатками шинелей через плечо и винтовками, изготовленными для штыкового боя. До свистка атаки остались короткие часы, может быть минуты. Темное предрассветное небо тревожно, и тревожная суровость во всем — в насупленных лицах солдат, их сутулых спинах, надвинутых на глаза фуражках… Готовится, очевидно, одна из последних атак на редуты Осман-паши, глубокой осенью.
— Верещагин тоже был ранен в Болгарии, — сказал Вадим. — А мы прошли северней, через Румынию. Я только на болгарской границе был, на Дунае у Калафата.
Рядом висела другая картина Верещагина: «Нападают врасплох», из эпохи завоевания царизмом Средней Азии. Те же усатые русские солдаты, только в белых рубашках и шароварах, похудевшие, с коричневыми от загара лицами, отражают внезапное нападение бухарцев. Они сейчас только выбежали из палаток, сбились маленькой группой, ощетинились штыками, а бухарцы летят на них конной лавой. В лицах русских — отчаянная решимость биться до конца, и они не дрогнут, будут биться прикладами и штыками, пока не изойдут кровью, падут все до единого на жаркий песок, затоптанные конями, порубанные кривыми азиатскими саблями.
Долго стояли Вадим и Рашид перед этой страшной картиной. И думалось каждому: может быть, тот высокий, с русыми кудрями солдат без фуражки, застывший впереди своих с обнаженным клинком в руках, — дед Вадима, а дед Рашида, чернобородый, в зеленой чалме, мчится ему навстречу со злобно перекошенным лицом и взнесенной для смертельного удара саблей. Через секунду сойдутся они — и оборвется хриплая русская брань или пронзительный крик мусульманина.
Это было семьдесят лет — один только человеческий век назад.
— Да-а, старинная картина! — с уважением сказал Рашид, прицокнув языком. — Очень историческая.
Они постояли некоторое время молча, потом Рашид взял Вадима за руку и они перешли в соседний зал.


 

Желябов в Ташкенте

Заканчивая читать трифоновский роман о народовольцах, вспомнил давний рассказ.
В узбекских школах тему «Народной воли» особо не педалировали, а уж имени Желябова старались и вовсе не упоминать.

Дело в том, что в узбекском языке буква "ж" передается звуком "дж", а "джаляб" – по-узбекски "блядь".
Вот учителя и боялись дестабилизировать класс.

Кишлак Гилан

Вот тут упоминался этот кишлак. И картинка была.



А тут еще добавил колориту другой художник, Т.К.Кузиев:

Вот я и выступил там по поводу злободневных вопросов.
Все присутствующие угрюмо молчали. Когда я переспросил у Хокима об странном поведении сельчан. Мне ответили что все собравшиеся таджики и школа тут таджикская, потому они просто не поняли меня. Пришлось выступить снова, теперь уже на сносном таджикском.
Таков Гилан, таинственный...

И карточка замечательная.