Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

НАШИ ЛЮДИ - 1

Михаил Сапего — издательство «Красный матрос» —  выпустил альбом любительских портретов, выполненных в 1920-70 годы. В альбоме размещены несколько текстов , дополняющих или разъясняющих замысел. Я написал два текста для этого альбома. Но в книгу попал один, этот.

«...ВЕДЕМ ПРИЛИЧНО СЧЕТ...»

Это строчка из «Песни школьников» неизвестного автора, старательно, но с ошибками и без знаков препинания переписанной перьевой ручкой на желтых от времени листках с полями.

Кажется, мое поколение было последним, знающим что такое ручка-вставка, перо №86 и чернильница-непроливашка. Очень даже «проливашка», между нами. Помню пылкие объяснения учителей о том, как шариковые ручки портят учеников. А уже через год первоклассники дружно сжимали в руках эти опасные шариковые предметы.

Collapse )

Реалист в высшем смысле

В 70-е годы Антон в юбилей Достоевского попал в Семипалатинск. В первый же день была экскурсия на знаменитый комбинат, где он увидел то, о чем в Чебачинске так мечтал боец скотобойни Бондаренко: убой скота электричеством. Огромных быков, получивших удар в пять тысяч вольт, подцепляли мощными крюками, и они плыли по конвейеру, где с них сразу, с шеи, начинали сдирать шкуру; обнажившиеся сине-розовые мышцы еще трепетали и дергались, а следующий съемщик продолжал стягивать шкуру, как чулок, вниз; одной достоеведке стало плохо. Инженер-экскурсовод объяснил, что, конечно, можно три-четыре раза повторить электрошок, снижая напряжение последовательно до 500 вольт, тогда бык перестанет дергаться и успокоится, именно так и поступают в Америке при работе с электрическим стулом, — но у нас более экономичная и прогрессивная технология. На фронтоне мясокомбината висел огромный кумачовый транспарант: «Я — реалист в высшем смысле. Ф. М. Достоевский».


А.П.Чудаков  "Ложится мгла на старые ступени"


Lozhitsya_mgla_na_starye_stupeni.jpg

Ташкентский текст в "Студентах" Трифонова

В это время учреждение, где работала Вера Фаддеевна, эвакуировалось в Среднюю Азию и Вадим скрепя сердце уехал вместе с ней в Ташкент.
Вера Фаддеевна была по специальности инженер-зоотехник, она окончила Тимирязевскую академию. В Ташкент ее направили работать главным зоотехником в большой пригородный совхоз в трех километрах от города. Она по неделям не бывала дома — в маленьком домике, сложенном из саманного кирпича, где они жили с Вадимом.
В середине года Вадим поступил в десятый класс, благополучно его закончил и весною получил аттестат, написанный на двух языках — русском и узбекском.
В Ташкенте, шумном, многоязыком, страшно перенаселенном в ту пору и грязно-дождливом — снег там почти не выпадал, а было промозгло и слякотно, — Вадим чувствовал себя неважно. Город сам по себе был неплохой и даже красивый — с живописными базарами, тополями, с выложенными кирпичом арыками вдоль тротуаров. Верблюды с огромными тюками хлопка плелись по улицам, равнодушные к гудкам автомобилей. Трамвай вдруг останавливался на полпути, потому что на рельсы улегся ишак и ни погонщик, ни милиционер не в силах его поднять… Все это было ново и в другое время показалось бы интересным и забавным, но Вадим ничего не замечал как следует и ничему не удивлялся. Самым ярким впечатлением ташкентской жизни были свежие, пахнущие краской полосы «Правды Востока» с фронтовыми сводками.
И хотелось в Москву. Вадим часто видел Москву во сне, просыпался среди ночи — и не узнавал своей низенькой тесной комнаты на окраине Ташкента: в окно глядело незнакомое черное небо с очень крупными, выпученными звездами, сонно кричал ишак, пели лягушки в арыке. Тоска томила неотступно. И не было писем от отца. А в марте пришло извещение о том, что отец погиб.
В Ташкенте уже была весна, пахло цветущим урюком, сварливая речонка Боз-су стала еще злее, пожелтела и вздулась, заливая мостки…
— Я чувствовала… — сказала Вера Фаддеевна шепотом, прижимая скомканный листок к глазам, и беззвучно заплакала, затрясла головой. Вадим обнимал ее, сжав губы, подавляя отчаянные, рвущиеся из горла рыдания. Он должен был молчать. Он был главой семьи, опорой, и уже не временной, а навсегда… Он только сказал угрюмо, подумав вслух о своем:
— Подожди вот… встретятся они мне…
Но «они» встретились с ним не скоро — через два года. Ему шел семнадцатый, и он только летом получил приписное свидетельство. А армия сражалась далеко на северо-западе, за тысячи километров от среднеазиатской столицы…
Вадим поступил на чугунолитейный завод на окраине Ташкента. Сначала работал гвоздильщиком на станочке «Аякс», делал гвозди, болты, потом перешел в литейный цех и стал формовщиком. На заводе были две маленькие вагранки и производились чугунные печки-времянки, небольшие тигли и еще какие-то несущественные предметы. Работа да и сам заводик с двумястами рабочих казались Вадиму слишком мелкими, обидно незначительными. Он решил перейти на один из крупных заводов, которых было много в Ташкенте, как местных, так и эвакуированных с запада. Но эта мечта его не осуществилась, зато осуществилась другая: в мае сорок третьего года Вадима приняли в военное училище, готовившее стрелков-радистов. Он уехал в маленький городок на севере Казахстана.
трифонов студенты.jpg

И еще один фрагмент.

Недалеко от Вадима работал Рашид. Делая длинные паузы, во время которых он выпрямлялся и сильным толчком сбрасывал с лопаты землю, Рашид рассказывал Гале:

— Мой дед копал землю. Каждый узбек — землекоп… В семь лет я взял кетмень… Кетмень видала? Э, лопата другая! А кетмень из куска стали делают, в кузнице куют… Надо над головой поднять, высоко, а потом вниз кидать. Он тяжелый, сам в землю идет.

— Наверно, очень трудно? Да? — спросила Галя.

— Трудно, конечно. Потом ничего… Мы канал строили летом… У нас знаешь какое лето? А в степи — вай дод, жара!.. Один час землю бросаем, пять минут перерыв, и так весь день… Как перерыв — падаем на землю, лежим, отдыхаем, тюбетейка на глаза… Потом сувчи бежит, мальчик, воду несет… Ведро с тряпкой, а вода все равно пыльная, желтая и теплая, как чай… Пьешь, а на зубах песок, плюешься.

— Какой ужас!

— Зачем ужас? Ничего, весело. Мы в палатках жили… Гуляли вечером, пели, а степь больша-ая… А сколько там этот… ургумчак называем… Паук такой желтый, мохнатый, как заяц прыгает… Паланга! Знаешь?

— Фаланга? Помню что-то, — сказала Галя. — По зоологии проходили.

— Да, он со всей степи набежал, нашу кухню услышал. Мы его где увидим — обязательно догоним, убьем. А потом, знаешь, кончили все — и вода пошла! Медленно так пошла-пошла, а мы рядом с ней идем, тоже медленно, и все поем, кричим не знаем что… А одна девочка — веселая такая, ох, красивая! — спрыгнула вниз и бежит перед самой водой, танцует. Ох, замечательно танцевала — как Тамара Ханум, лучше!..

Узбекский фарфор

Вовремя заданный вопрос правильному человеку – известному узбекскому художнику Турсунали Каримовичу Кузиеву – вывел нас на интересную тему. Большая часть снимков и рассказов прислал Кузиев, но и я кое-что накопал. Жалко, что Ташкентского фарфорового завода в прежнем его виде и славе уже нет. МК

Турсунали Кузиев:
ТАШКЕНТСКИЙ ЗЕЛЕНЫЙ ФАРФОР.
Получил в наследство от мамы.
Обратите внимание: до стилизации рисунка "пахта-гуль" ташкентский фарфор украшали более реалистической веткой хлопчатника, гузапая, курак, листья, цветок и наконец, раскрытая коробочка –пятисферная

Гузапая – стебли хлопкового куста, курак – нераскрывшиеся коробочки. МК



Collapse )Ташкентский фарфоровый завод. 70-е годы. Виден и зеленый, но не "чинар".

О Филатове, Первушине и Туркестанской ярмарке

Знаток старого Ташкента Юлий Львович Гертман указал на ошибку в предыдущем посте и в тексте про Сквер.

Оказывается, памятный многим цветочный магазин на Сквере это - павильон филатовского конкурента купца Первушина, оставшегося в городской топонимике - Первушкой.  Завод Первушина не сохранился. Тот винзавод, что был на Куйбышева между Первушкой и Жуковского, принадлежал конкуренту обоих - купцу Иванову.  Павильон Филатова на Туркестанской выставке тоже был хорош, но не сохранился. Зато завод и дом, как мы видели, целехоньки.

Perv-pavil-00
1909Filatof